"Школа для дураков". Как я читала.

21.06.2017
Текст: Яна Семёшкина

В нашей новой рубрике «Личный опыт» мы решили делиться собственным опытом чтения неоднозначных текстов. На сей раз Яна Семёшкина вспоминала вечера в компании Саши Соколова и его романа «Школа для дураков».Вышло художественно и немного пьяно.

В Петербурге стоял обманчиво солнечный день, один из тех дней, которые выманивают на свидание с городом, а затем пропадают, не оставив обратного адреса, и тебе ничего не остается, как спасаться в каком-нибудь баре, где стоит теплый запах глинтвейна и табака. Здесь меня и настиг небольшой роман Соколова, такой небольшой, что даже ночные мотыльки на веранде кажутся больше. Проза рассыпалась, как ветка сирени, на глаголы движения, любви и скуки. Я читала, как морщились лужи, как летели по ветру листья, как прохожие, мечтая превратиться в птицу, старательно торопились домой, чтобы при встрече с соседями поговорить о дурной погоде.

Это была наша первая встреча, томик «Школы для дураков» я купила  прошлой зимой на рождественской ярмарке, с тех пор он скромно стоял на  книжной полке, робко поглядывая на меня из-за корешков трехтомного Бродского. Мне предстояла срочная поездка в Петербург – в Пушкинском доме дожидались рукописи малоизвестного друга Некрасова. Дорога и ночной поезд диктовали жанр короткого карманного романа, и я положила в сумочку Соколова. Так мы ехали из Москвы в Петербург. Стук колес и музыкальная соколовская проза, сравнимая, разве что, с прозой Андрея Белого,  текли без синтаксических и железнодорожных остановок. Отсутствие сюжета и персонажей меня не смущало, сюрреализм вкупе с  языковыми  экспериментами намекал на советскую действительность, вырисовывал главное оружие  хрущевской оттепели против  талантов и бунтарей – «дурку», «спецшколу», «школу для дураков». Герой  казался мне неразумным и инфантильным ,видимо, поэтому ему была разрешена стилистическая и композиционная игра, безразличие к пространству и времени, которое, текло  то в одну, то в другую сторону – всегда по направлению ветра. Из соколовского мира была вынута  косточка разума, но оставлена мякоть души.

Я, как мне казалось, начинала всё  понимать. Маргинальность жанра была вызвана смешением поэзии и прозы в почерке автора. Почти, как главный герой «Школы» - ученик Такой-то, страдающий от раздвоения личности, Саша Соколов  переживал творческое расслоение, называя себя «проэтом» - что означало поэта и прозаика в одном лице. Соколову важно было осмыслить проблемы советского общества – репрессии, гонения на генетику, воинствующий атеизм. Для него не существовало  границы между жизнью и смертью, как не существовало и до сих пор не существует границы между поэзий и прозой, сумасшествием и нормой , бессознательным «я» и сознательным «мы».  В этом месте на уголке страницы я надписала карандашом: «соколовское «мы» противоречит замятинскому».Мой поезд шел где-то под  Тверью, когда свет в вагоне погасили. Я оставила книгу на словах «листья носились по всему городу, как сумасшедшие…» и заснула.

Утро началось с экстерьеров Московского вокзала и пешей прогулки по Невскому проспекту  до Пушкинского Дома. В двенадцать часов дня за окнами отдела рукописей раздалось оглушительное «Ба-бах!» — стреляла пушка Петропавловской крепости – так громко и неожиданно, что я сильно перепугалась и только спустя время  вспомнила об этой старой петербуржской традиции — кроме меня никто в зале не шелохнулся. После обеда, закончив с рукописями, я попала под дождь – и пока шла по Дворцовому мосту,  выгнутому, как железное нёбо, успела насквозь промокнуть. К счастью, на Большой Морской в старом баре, куда я непременно захожу, когда бываю в Петербурге, нашлось свободное место, я заказала глинтвейн и раскрыла томик Соколова, захлопнутый на осенних листьях.

Пробираясь сквозь роман-взросление, роман-прощание, я разлучалась с действительностью и линейным восприятием времени. Наблюдала, как наследуя творческий метод Набокова, его текстовую и фонетическую музыкальность,  Соколов  унаследовал  и строчку  в университетской программе — подтвердив слова Замятина о том, что будущее русской литературы – это её прошлое. (К слову, около девяноста процентов современных русских писателей в той или иной мере пишут под влиянием прозы Соколова). Соколов оттачивал слог в провинциальных советских газетах. Он считал, что работа журналиста быстрее подведет его к настоящей прозе. Двадцатидвухлетнего студента московского журфака, Сашу Соколова, в редакции деревенской газеты «Колхозная правда» не правили, он мог писать все, что хотел,  и мог позволить себе экспериментировать. Писал, в основном, очерки о людях: брал фамилию, имя и отчество человека, а всю его жизнь — выдумывал. Это были, в сущности, рассказы, а герой мог быть егерем, лесником, трактирщиком, кем угодно. Это были рассказы-очерки, написанные ритмической прозой, близкие к стилю Андрея Белого, хотя тогда Соколов ничего о нем не знал, и спустя много лет, прочитав Белого уже за границей, удивлялся – до чего же похоже.  

 «Как всякий журналист, который хочет писать русскую прозу, я стремился к свободному времени, - говорил он в 89 году в интервью Феликсу Медведеву, —  Вся проблема — время: во что его вложишь, то и получишь. Хорошо — ночной сторож, хорошо — истопник. Это обычные пути пишущей русской интеллигенции»,— этот опыт письма Саши Соколова лёг в основу его следующего романа «Между собакой и волком». Что же касается  «Школы…», она тщательно переписывалась, редактировалась и перетерпела не менее пяти авторских переработок –интуицию Соколов поверял очень серьезным отношением к слову.«Школу для дураков» называли русским «Над пропастью во ржи», а самого Соколова  сравнивали с Джойсом и Сэлинджером. С первым – из-за стилистической гомогенности, со вторым – по причине затворничества  и любви к малой прозе. Написав три романа, Соколов как будто исчез. Он вел  двойную жизнь, будучи сыном агента ГРУ, искавшего по заданию Советского Союза секрет ядерной бомбы в Канаде и рассекреченного западными спецслужбами. Когда в 1975 году после «липовой» терапии в двух психбольницах от Саши Соколова отказались родители, он эмигрировал в Америку к Профферам, где познакомился с Бродским.  Дружбы не получилось. Впрочем, это уже другая история.

Мы приближаемся к поскриптуму.

Дочитав роман – я была совершенно счастлива и пьяна. Ресторан с приглушенными огнями рассчитал последних гостей. На улице пахло дождем, память моя тускнела, как столовое серебро, пролежавшее всю зиму без пользы в буфете. Я вышла на тысяченогий проспект и чудесным образом превратилась в прохожую.

 

 

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ

Про тот самый "дивный" мир

В нашей новой рубрике «Личный опыт» мы решили делиться собственным опытом чтения неоднозначных текстов. На это раз журналист Оксана Верещагина вспоминает вечера с антиутопией «О Дивный Новый мир» Олдоса Хаксли.

Личный опыт. Как я читала Карлоса Кастанеду

В нашей новой рубрике «Личный опыт» мы решили делиться собственным опытом чтения неоднозначных текстов. Первым на очереди стал цикл романов «Учения Дона Хуана» мистического автора Карлоса Кастанеды, сквозь который продиралась наш журналист Оксана Верещагина.

Джон Кутзее «Детство Иисуса»

Джон Максвелл Кутзее — один из самых значимых современных англоязычных авторов. Каждая его книга приковывает к себе внимание мировой литературной общественности и провоцирует острую реакцию.