Разговор с Анной Козловой. О национальном герое, сексе и Звягинцеве.

15.09.2017
Текст: Яна Семёшкина, Фото: Анна Епифанова

Анна Козлова пишет романы — на современном фейсбучном русском, о людях, которые пользуются айфоном, смотрят порнофильмы и ходят в бары в Камергерском. Есть среди её героев и те, что страдают шизофренией, и те, что носят джинсы, затянутые на талии черным ремнем, и заправленную в джинсы ковбойку — усохшие, с пергаментной кожей лифтеры и состарившиеся работницы Союзмультфильма. Героев Козловой — таких неподдельно разных — объединяет мир нетрезвой, растрепанной России. Страны, как бы это правильней сказать, с «чертовщинкой», с неистребимым шлейфом карнавальности и абсурда.

Мы сидим за одним из тех, кажется, намеренно состаренных столиков в баре на Маяковской, куда Анна приехала в вечер субботы, чтобы поговорить со мной о романе «F20» и своей победе в «Нацбесте». Она пьет черный кофе и смотрит в упор, в её манере держаться есть что-то от Дженис Джоплин, рок-бунтарки из семидесятых, хорошо известной москвичам по пьесам Саши Денисовой. Я почему-то готовлюсь к тому, что отвечать на мои вопросы Анна начнет в духе своих героинь — дерзко, с наваристым русским матом. Но нет, этим вечером она в прекрасном настроении, мастерски шутит, иронизирует и обезоруживает своим пронзительным, трезвым взглядом на жизнь.

— Анна, Вы родом из «потомственной» писательской семьи — Ваш дед, Вильям Козлов — известный советский прозаик, персонаж довлатовского «Ремесла», отец — Юрий Козлов — основоположник жанра литературного футурологического триллера. Наконец, Вы, представитель уже совсем другого, нового поколения писателей, наверняка обращали внимание на то, как менялся статус человека пишущего?

— В Советском Союзе книги моего деда издавались миллионными тиражами — это было жутко престижно, как советский писатель он получал деньги, несравнимые с зарплатами того времени. Ему приходили письма со всего Союза — читательский отклик на художественное слово был в то время невероятно велик. Мой дед был почетным гражданином города Великие Луки, где он родился, а затем почетным гражданином Ленинграда, где прожил всю жизнь. Папа был таким же советским писателем, правда, начинал он, когда все уже заканчивалось. В детстве я принимала как данность, например, то, что папа не ходил на работу в отличие от всех остальных людей, которых я знала. Но потом это все как-то внезапно рухнуло, произошла переориентация, слом ценностей. Долгое время я воспринимала писательство не то чтобы как психическое расстройство, но как некое трудоемкое хобби, которое у меня есть и которым мне нравится заниматься. Потому что та же сценарная работа приносит ощутимые деньги, и это то, на что я живу. Литература — процесс более тяжелый, требующий больших затрат — и физических, и психических, но это очень плохо оплачиваемый труд.  И прожить в нашей стране на литературные доходы просто нереально. 

— А Вы кем себя ощущаете? Сценаристом, писателем? 

— У меня нет такой, знаете, дыры в самоидентификации (смеется). Я ощущаю себя довольно стабильно и понимаю, что зарабатываю себе на жизнь русским языком, всё. 

— Насколько, по-Вашему, современное российское общество литературоцентрично? 

— Этот вопрос сегодня абсолютно не состоятелен. Кто вообще сказал, что наше общество литературоцентрично и в чем это проявляется? 

— Например, культуролог и музыкант  Александр Липницкий утверждает, что современное российское общество хоть и в меньшей степени, чем несколько веков назад, но, тем не менее, проявляет рудименты литературоцентризма. 

Анна качает головой. Мол, нет, — такого она не наблюдает.

— Хорошо, тогда перейдем к теме дидактизма в искусстве. У Андрея Звягинцева как-то спросили, почему он не показывает в своих картинах положительных героев, которым зрителю хотелось бы подражать. На что Звягинцев ответил, что такой запрос со стороны публики он находит достаточно инфантильным — и если зрителю необходим нравственный идеал, то нужно искать его в мировых религиях, а не в кинематографе. У меня к Вам похожий вопрос, только про литературу. Русский реализм XIX века всегда отличался дидактизмом, в XX веке эту дидактическую функцию унаследовал соцреализм. Как Вы считаете, должна ли современная литература «воспитывать» читателя? 

— Я не то чтобы поклонница Звягинцева, но, пожалуй, соглашусь с ним. Идея жизни как бесконечной учебы и поиска идеалов и надежда найти их в самых неожиданных местах, пришедшая из советских уроков литературы, есть, как мне кажется, не что иное, как поиск бесконечной родительской фигуры, которая будет указывать, наказывать и объяснять, что на самом деле хорошо, а что плохо. По большому счету, это нежелание брать ответственность за свою жизнь, очень распространённое в масштабах современного общества. Что с этим делать, я не знаю — у меня другая профессия. Но обстёбывать это некоторым образом, мне кажется, надо. Ну, а как еще? Ирония и юмор — отличный инструмент, это, по большому счету, другая сторона дидактизма — если юмор беззлобный и действительно смешной, а не такой, как  в журнале «Фитиль». То, чего как раз лишен Звягинцев, в его картинах совсем нет юмора. А вообще, на мой взгляд, никто никому ничем не обязан, ни литература людям, ни люди литературе. Каждый живет своей жизнью, надо понимать, что все делают то, что им легче всего делать. 

— Как себя должен вести писатель, когда стираются моральные критерии? Ему это мешает или помогает? 

— Я не думаю, что моральные критерии могут «плавать» и «испаряться». Есть, на мой взгляд, базовые вещи, которые не менялись со времен Ветхого Завета — из серии «не убий», «не укради» — все остальное на выбор. Моральные критерии, связанные с семьей ,браком и внебрачным рождением детей кажутся мне просто херней, которая не влияет ни на что. Время идет, появляется больше возможностей, какие-то вещи уходят, какие-то приходят. Но причем здесь моральные нормы? 

— Ну, скажем, вопрос самоидентификации. Раньше люди считали, что к человеку нужно относиться так, как хочешь, чтобы он к тебе относился. 

— Люди и сейчас так считают. 

— Сейчас люди считают, что к человеку нужно относиться так, как он хочет, чтобы к нему относились. Я, например, могу идентифицировать себя не как женщина, а как мужчина. И попросить Вас обращаться ко мне, как к Гене.

— Если Вы мне в каком-то ключе интересны или я от Вас что-то хочу, то, конечно, мне несложно назвать Вас Геной (смеется), другой вопрос, какое это имеет отношение к морали, нравственности и библейским заповедям? Я не думаю, что нарушу нравственную категорию, если назову Вас Геной. 

— То есть на писателя и его творчество все эти «нравственные перевороты» никак не влияют?

— Пример с Геной удачен в том смысле, что у каждой эпохи есть свои отличительные черты и особенности. Возможно, это как раз то, чего не хватает современной литературе — когда эти черты  замечаются и фиксируются, и в тексте появляется много настоящего и повседневного — то, что на самом деле и составляет жизнь людей.

— В интервью «Литературной газете» Вы рассказали о начале своего писательства: «чтобы не чокнуться, я делала вид, что это происходит не со мной. Вроде как кино такое, и я его смотрю, потому что другого не показывают. Это очень помогало: однажды я поймала себя на том, что не просто смотрю кино, но как бы ещё и произношу закадровый текст. То есть пишу. Я даже помню день, когда это случилось, – я была на похоронах мальчика из параллельного класса. Его звали Игорь Колесов, он повесился». В Вашем романе «F20», написанном о подростах с диагнозом «шизофрения», есть похожий мотив — десятиклассник Марек кончает жизнь самоубийством. Этот эпизод отражение личного опыта? И как с ним соотносится тема шизофрении, почему была выбрана именно она? 

— Самоубийство Марека —  исключительно художественное решение, вполне, кстати, логичное. Что касается шизофрении, я случайно нашла форум шизофреников и стала его читать — мне очень понравилось, было невероятно интересно, и по результатам историй, которые я там прочла, поняла, что мне бы очень хотелось написать роман про такого героя, который живет в жуткой ситуации, но при этом не воет: «О, Боже! Почему все мужчины такие ублюдки?». А просто рассказывает о том, что с ним происходит без  обывательского надрыва, без инфантильного вопроса к небу: «Когда же наступит счастье?»

— Тема шизофрении достаточно редкая в русской прозе, и у меня сразу возникли сравнения с «Школой для дураков» Саши Соколова…

— Я говорю честно, как есть. Саша Соколов — это то, что я просто физически не могу читать, не могу найти в себе силы продраться через текст. Заставлять себя я не вижу смысла, я же не сдаю экзамен. И вот Саша Соколов — это писатель, которого я читать не могу. Поэтому я не знаю, что там в этой книжке написано, я её не читала. Наверное, это гениально, но слишком со мной полярно. Если я где-то плаваю под водой, то Саша Соколов парит в небе, мы с ним вообще не пересекаемся. 

— Роман «F20» принес Вам победу в «Национальном бестселлере». Что для Вас значит эта премия? Это, прежде всего, внутренняя победа? 

— Это не только внутренняя победа, это, как мне кажется, и внешняя победа. Спросите у актера, ему важно получить «Оскар» или нет?  Я понимаю, что часто из премий делают некий «шаг» — когда Марлон Брандо не пришел получать «Оскар», протестуя против войны во Вьетнаме. Или, например, Сергей Шаргунов (писатель и бывший муж Анны Козловой — It BOOK), получив литературную премию «Дебют», отдал свои деньги сидящему в тюрьме великому русскому писателю Эдуарду Лимонову. Но в этом году не было какого-то особенного события, которое казалось мне значительнее, чем сама эта премия и вышедшая книга. И я позволила себе просто ею насладиться. 

Как Вы относитесь к ярлыку «женская проза», который все время пытаются на Вас повесить? Как Вы вообще определяете свое место в современной русской литературе?

По поводу места в современной русской литературе, наверное, должны решать критики, никак не я. И вообще этот вопрос меня, честно говоря, мало волнует. Что касается женской прозы, ну, да, я женщина, с этим не поспоришь. Но сам термин «женская проза» обладает оскорбительной такой коннотацией, когда перед вами сидит писатель-женщина— и у неё в романах разводятся, трахаются, детей рожают, но она все-таки немножко не об этом, а ввысь туда, ввысь… (смеется) Я совсем не ввысь. 

Ваш взгляд на взаимоотношения между мужчиной и женщиной напоминает мне отдельные главы из «Метафизики половой любви» Шопенгауэра, где он доказывает, что чувства — это всего лишь уловка эволюции, необходимая для «создания следующего поколения».

Я готова пояснить свою точку зрения, я критикую не любовь, а истерический — на грани массового психоза — её поиск, одобряемый кинематографом, литературой, песнями по радио — весь этот нагнетаемый абсурд. Что касается всего остального, мне кажется, нужно быть очень несчастным в личном плане человеком, чтобы на полном серьезе обсуждать: есть любовь или нет. У меня, на самом деле, есть проблемы и поважнее. У меня ремонт дома идет.

Кого сегодня можно назвать героем времени и героем современной литературы? Ваш коллега, Александр Снегирев, например, утверждал, что роль героя времени остается за женщиной.

У нас совсем нет недостатка в героях-женщинах, по-моему, даже наоборот — всем уже осточертели эти женщины-героини. Как не включишь телевизор, сразу видишь их.Мне кажется, проблема исключительно в том, что у нас нет адекватного, интересного героя, который, как Холден Колфилд, например, выразил бы нулевые годы или хотя бы десятые. Поэтому бездарный роман Сергея Минаева «Духless» имел такой успех при экранизации — людям казалось, что он уловил эту маленькую реалистичную черточку, маленькую деталь, которая настолько на всех подействовала, что все решили: «ах, да! Это про нас, это то, что мы хотели бы увидеть», но увидели они, естественно, полное говно. Но надежда была. И я думаю, что мы можем только надеяться, что такой герой появится. По крайней мере, необходимость в нем очень большая.  Мне кажется, что проблема поиска героя — и для литературы, и для кино — очень актуальная. Этот поиск виден везде — особенно в  постоянном обращении к прошлому.

— С чем, на Ваш взгляд, связано это повальное обращение к истории?

— С тем, что люди трусят рассказать о настоящем герое, потому что им нечего сказать. Они не знают ни хрена в этой жизни. Кто может рассказать Вам о современном герое? Леонид Юзефович, из которого песок сыпется? Или Пелевин, который сидит в Германии?  Если бы я знала этого героя в лицо, я бы уже давно о нем написала. Я пока не знаю, но очень хочу его узнать.

Расскажете потом, как узнаете? 

— Конечно, расскажу (смеется).

 

P.S. Редакция благодарит бар-ресторан "Счастье" за помощь в организации и проведении съемки.

 

 

 

 

 

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ

Разговор. Вадим Дуда.

Главный редактор It book Екатерина Врублевская и директор Всероссийской государственной библиотеки иностранной литературы Вадим Дуда поговорили о важном. Практическая сторона вопроса – эффективность работы современной библиотеки и ее пространство. Романтическая – бумажная книга, хорошие времена и большие надежды.

Разговор. Александр Потемкин.

Сергей Шпаковский поговорил с Александром Потемкиным, автором романа "Соло Моно". Коротко и ясно. Читаем.

Как стать видеоблогером и остаться самим собой.

Ulielie о своем опыте ведения видеоблога.

Разговор. Андрей Геласимов.

Платон Беседин поговорил с Андреем Геласимовым о внутреннем холоде, привлекательной России, национальности литературы и "Кедах" Сергея Соловьева.