Вера и пустота

25.12.2015

Несколько слов о романе Снегирёва "Вера". О тексте, который в этом году взял "Русского Букера", безусловно, уже написано и сказано много, равно как и будет сказано еще. Что ж, мы вступаем в этот полилог краткой, но очень живой и очень меткой рецензией, написанной кандидатом филологических наук Ириной Ивановной Цыценко, буквально на лету, а точнее, на ходу, в машине и в условиях катастрофической предновогодней нехватки времени. Эти несколько слов о романе Снегирева на самом деле не только о литературе, но о нас самих и о пустоте, которая вокруг и которая так настырно стучится в наши двери.

Чем увлекает произведение А. Снегирёва, так это языком, современным, острым, ироничным. Иногда он кажется почти барочным, а иногда вызывает ассоциации с прозой М. Зощенко, с его сказовой манерой. Только сказ М. Зощенко целиком укоренён в неповторимой эпохе "Москвошвея", а Снегирев работает над созданием художественного языка новейшего времени, в котором бы угадывались все глубинные процессы языковой трансформации, связанные с изменением не только характера окружающей действительности, но самого типа мышления и самоощущения нашего современника.

Собственно образ репрезентатора этого языка - повествователя, который в данном случае предельно близок автору, и есть самый яркий образ в романе, а все остальное: герои, события, коллизии,- лишь фон для языкового самораскрытия этого по-настоящему центрального образа. Его острый взгляд патологоанатома, препарирующего и организм социума, и скучные «внутренности» бедной Веры, даёт ему безграничные возможности для постановки диагнозов. Вот тут как нельзя кстати оказывается меткий, афористичный

язык, которым повествователь и "припечатывает" и уродство современной жизни, и экзистенциальную пустоту Веры, безуспешно пытающейся заполнить эту пустоту хоть чем-нибудь

язык, которым повествователь и "припечатывает" и уродство современной жизни, и экзистенциальную пустоту Веры, безуспешно пытающейся заполнить эту пустоту хоть чем-нибудь: работой, любовными связями, дружбой, приобщением к каким- то оппозиционным или про-государственным ( все равно каким) общественным организациям и, наконец, ребёнком.

Задача оказывается непосильной: работа на ниве гламура сама по себе лишь симулякр реальной творческой деятельности; любовники рассматривают Веру лишь как инструмент временного утешения - физиологического ли, психологического, возможны варианты, и даже незначительные материальные накопления Веры и те оказываются кстати для организующего очередной мутный фонд бывшего банкира; дружба - «чудесный» способ самоутвердиться за счёт потерявшей жизненные ориентиры подруги;

заодно можно лишить её последних осколков самоуважения, овладев ею физически и дав пару советов, из последствий руководства которыми можно извлечь ещё один краткий миг радости торжества от собственного иллюзорного превосходства пустоты временно заполненной, к тому завёрнутой в яркий целлофан материального успеха, над пустотой абсолютной. 

заодно можно лишить её последних осколков самоуважения, овладев ею физически и дав пару советов, из последствий руководства которыми можно извлечь ещё один краткий миг радости торжества от собственного иллюзорного превосходства пустоты временно заполненной, к тому завёрнутой в яркий целлофан материального успеха, над пустотой абсолютной. 

Пытаясь зацепиться хоть каким-то краем за то, что называют нормальной жизнью, Вера во имя идеи фикс обрести ребёнка любой ценой готова стать жертвой насилия. Но бесконечность унижения, жестокости и равнодушия не способна наполнить внутреннюю пустоту смыслом и оправданием собственного существования. И рушатся последние скрепы мира внутреннего, и открываются за ковром в съемной комнате двери в иные миры, и они также пусты и беспросветны, и не скрыться от ужаса бедной Вере, ибо негде спрятаться в пустоте.

История Веры могла бы показаться трагической, если бы произведение отвечало требованиям заявленного жанра – романа, а сама Вера была бы полнокровной героиней этого самого романа. Но, несмотря на экскурс в родовое древо центрального персонажа в первых главах, на наличие нескольких пунктирно набросанных сюжетных линий вериных родственников и знакомых, на узнаваемый, хотя и ярко сатирически обрисованный исторический фон (от знакового 1937 г. до настоящего времени), на «мельтешение» в тексте произведения довольно многочисленных острохарактерных, иногда шаржированных, иногда до некоторой степени даже гротескных образов, самого романа, как большого жанра эпического рода, читателю здесь не найти. Изображенный мир и действующие в нем герои удивительно плоски: в них нет «объема», нет «жизни», одна лишь временно обретающая как бы под карандашом карикатуриста форму пустота.

Все здесь – лишь повод для авторского высказывания, самобытного, яркого, захватывающего своей виртуозной способностью мгновенно определять все: войны, политические и неполитические события, людей, их судьбы. 

Здесь мастерство А. Снегирева вне сомнений: его можно цитировать и цитировать. Очень возможно, что вскоре отдельные отрывки произведения превратятся в афоризмы или разойдутся на анекдоты.

Здесь мастерство А. Снегирева вне сомнений: его можно цитировать и цитировать. Очень возможно, что вскоре отдельные отрывки произведения превратятся в афоризмы или разойдутся на анекдоты.

Но авторская задача видится именно так - «определять»: не познавать, не вскрывать сложность и внутреннюю противоречивость явлений и личностей.

Потому, что вскрывать-то по существу нечего ... в пустоте.

Потому, что вскрывать-то по существу нечего ... в пустоте.

 

 

 

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ

Регулярное чтение. Майер, Воденников, Клайн

Проза Дмитрия Воденникова, первый роман Филиппа Майера и наделавшие шума «Девочки» Эммы Клайн. Сергей Шпаковский снова рассказывает о трёх новых книгах.

Последнее лето

Станислав Секретов о романах Ирины Богатыревой «Формула свободы» и Дарьи Бобылевой «Вьюрки»

Регулярное чтение. Элтанг, Адичи, Москвина

Полки книжных магазинов пополнились новыми романами прекрасных дам, но «женскими» эти истории не назовёшь. Сергей Шпаковский рассказывает о трёх свежих книгах.

Регулярное чтение. Капоте, Осипов, Геласимов

Ранние тексты Трумена Капоте, свежие работы Максима Осипова и дальневосточная экспедиция Андрея Геласимова. Сергей Шпаковский рассказывает о трёх новых книжках.