Сага о Йосте Берлинге

20.03.2017
Текст: Яна Семёшкина

77 лет назад не стало Сельмы Лагерьлёф - символа шведской литературы и создателя магического романтизма. It BOOK перечитывает первый и самый неоднозначный роман шведской писательницы.

«Со старыми историями нужно обращаться осторожно,  они – как сухие розы: стоит притронуться, лепестки тут же начинают осыпаться» - так завещала шведская писательница Сельма Лагерьлёф. Ей суждено было стать первой женщиной-лауреатом Нобелевской премии и последним  европейским романтиком XX века. В пору, когда символисты делали робкие попытки возродить  романтическую традицию –  в иных, декадентских форма – Сельма Лагерьлёф – провинциальная учительница, писавшая по ночам сказки, опубликовала легендарную, полную старины и бунта, Сагу о Йосте Берлинге, разжалованном пасторе.

«В то время как все остальные шведские писатели строгие реалисты,  Сельма Лагерлеф возвращается к романтизму и возрождает его в новых формах. Она исходит из народных сказаний и легенд и плетет яркие, красивые и необычные узоры с помощью своей богатой фантазии». Любовь Хавкина, переводчик

«Перед читателем в стремительном карнавале проносятся трубадуры и воины, горные ведьмы и лесные феи, природные катастрофы, древние легенды и поверья. В формах прошлого Лагерьлёф выражает  народное настроение настоящего.  Мало кто из писателей так язычески одушевлял природу, как она, - отмечает переводчик «Сказания о Йосте Берлинге», Сергей Штерн. Роман во главе с  центральным героем – разжалованным пастором Йостой Берлингом -  на особый поэтический манер  отображает вечную модель общественного развития: революцию, стагнацию, распад. Полный душевных сил, молодой пастор теряет всё – кафедру, средства к существованию, веру – колесо фортуны делает поворот, оставляя героя один на один с  собственной судьбой, будучи на пороге голодной смерти, Йоста  встречает майоршу из Экебю, властную и трудолюбивую, ту, кто спасает обездоленных и  продает их души злому духу.

«Сага о Йосте Берлинге» - неудавшееся попурри из фантастических мечтаний, талантливых, подчас почти гениальных описаний, с одной стороны, неестественностей в действии, в стиле и ужасающей наивности - с другой». К. Варбург 

 В Экебю спасенных майоршей молодцов называют кавалерами, и их двенадцать – падших нетрезвых апостолов с  бычьим аппетитом. О таких писал Чехов: «водевильные дядюшки с сытыми добродушными физиономиями, необыкновенно хлебосольные и чудаковатые. <…> Это эгоисты до мозга костей. Противнее всего их сытость и … желудочный, чисто бычий или кабаний оптимизм». За карнавальной эстетикой Лагерьлёф скрывается главная тема саги – одинаково беспощадная к каждому из нас.  Идея о том, что каждый день, засыпая, мы умираем, просыпаясь  другими  людьми. Вы сегодняшний и Вы вчерашний – два разных человека, и в этом  шведская писательница соглашается с графом Толстым – «люди  как реки»: «Не думаешь ли ты, Йоста, - спрашивает у разжалованного пастора  майорша из Экебю, -  что в этом мире много живых людей? Почти все либо совсем умерли, либо умерли на половину. Посмотри на меня. Я приодетый труп, жизни во мне осталось с комариный сик». 

«Сельма Лагерлеф смотрит на жизнь как нечто опасное, скучное и серое. Она всегда находит нежные слова для смерти, как «Смерть освободительница» в «Саге о Йесте Берлинге». Любовь у Лагерлеф соседствует со смертью и всегда связана с музыкой, в первую очередь в «Предании одной усадьбы». Мотив сумасшествия проявляется в двух полярных вариантах: как крайняя форма эгоизма и глубочайшая мудрость». Юрий Айхенвальд

Современному читателю сложно оценить  степень отваги шведской писательницы -  сегодня проза Лагерьлёф в России переосмыслена традицией как детская, что свойственно зарубежным классикам - в середине XIX века то же произошло с Вальтером Скоттом, Джонатаном Свифтом, Даниелем Дефо и Виктором Гюго – во многом благодаря предприимчивым издателям, таким, например, как Вольф. Однако в начале двадцатого столетия Лагерьлеф была единственной,  кто  отрекся от модернистской, а затем и постмодернисткой элиты ради эстетики романтизма. Споры вокруг ее творчества не утихали даже в момент получения  Нобелевской премии. 

«Популярность Сельмы Лагерлёф можно расценивать как деградацию педагогов вообще и шведских читателей в частности». Епископ Эклунд из Карлстада

Вслед  за  Гёте, для которого классическое было равносильно здоровому, а романтическое болезненному  –  критики  считали увлечение Лагерьлёф  сказками и легендами  несерьезным и несвоевременным занятием.  Она же, как истинный романтик, находила определение романтизма в безграничном субъективизме, в реализации прекрасного изображения характера.

«Воспитанная в строгой школе реализма последнего периода европейской литературы вообще и скандинавской в особенности, Сельма Лагерлёф … обнаруживает большую склонность в сторону вновь нарождающегося романтизма. Реальной школе она, несомненно, обязана своей строгой правдивостью и верностью изображения характеров и бытовой жизни, хотя при этом она и остается совершенно чужда крайностей, так называемого, натурализма. Романтизм же ее литературного темперамента ясно сказывается в ее несомненном стремлении в область легенды и предания». О. Петерсон

Первый «роман»  Сельмы Лагерьлеф  выглядит как хрестоматийным пример северо-европейского романтизма. Стремление личности сбросить с себя оковы общественных и литературных условий и форм, порыв к другим более свободным формам и желание обосновать их на предании. Жанр, в котором дебютирует Лагерьлёф, до сих пор остается предметом дискуссий. Что вышло из-под её пера? Сага? Сказание? Эпос? Исторические сентенции  с привкусом рыцарского романа в духе Вальтера Скотта?  На стыке жанра происходит идеализация народной старины, или того,  что казалось народностью: увлечение  эстетикой  средних веков и католицизма,  любовь к народной поэзии и природе, в которой личность могла развиваться эгоистично,  довлея себя в пафосе и наивном самообожании, в забвении общественных интересов, иногда в реакции с ними. Персонажи Сельмы  Лагерьлёф существуют в мире нечетких границ между фантазией и реальностью, жизнью и смертью, мудростью и сумасшествием, между безжизненным и живущим – одухотворенным.

«Чтобы находить удовольствие в произведениях Лагерлёф, их надо читать в полном виде, без пропусков; они значительно теряют в кратких извлечениях, и самая фабула настолько фантастична, что не поддается пересказу» Л. Уманец

Зимой 1929 года в беседе с Томасом Манном Лагерлёф  рассказала, что первоначально не предназначала книгу для печати. «Я писала её для моих маленьких племянниц и племянников. Это было своего рода развлечение. Я думала, что книга заставит их смеяться».

Сто лет маркесовского одиночества  Лагерьлёф уместила в один год. Пока общество занималось обсуждением вопроса о том, может ли женщина быть гениальной, появилась именно такая и создала революцию в литературе. Лагерьлёф  дала начало новому литературному течению -   магическому романтизму, который  стал плацдармом для  творчества Гарсиа Маркеса и Кензабуро Оэ. 

Магический реализм вырос из магического романтизма Сельмы Лагерьлёф. Впрочем, и сегодня сложно с точностью утверждать, к какой именно литературной  школе  принадлежит Лагерьлёф – это талант, без сомнения, оригинальный и яркий и при том вполне национальный и самобытный. Среда Лагерлёф проста и ясна. Искони укоренившиеся устои и традиции, тишина и неподвижность жизни, свойственные местечкам, удаленным от больших и шумных городов, - всё это, по словам не одного поколения критиков,  создает среду, в которой, как в забытых стеклянных бутылках, на долгие века сохраняются простота и чистота нравов.

 

 

 

 

 

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ

Перечитываем. Джон Бакстер "Лучшая на свете прогулка"

Хемингуэй, Фицджеральд, Матисс и бесконечные прогулки по Парижу. Обозреватель Сергей Шпаковский перечитывает «Лучшую на свете прогулку» Джона Бакстера.

Перечитываем: Олег Козырев "Дневник замерзающего москвича"

В холодные апрельские дни обозреватель Сергей Шпаковский вспоминает книгу Олега Козырева «Дневник замерзающего москвича».

Перечитываем. Дмитрий Данилов "Горизонтальное положение"

В нашей традиционной рубрике обозреватель Сергей Шпаковский вспоминает главный роман Дмитрия Данилова «Горизонтальное положение».

Человек с пустой бутылкой

9 марта 1994 года в штатах скончался Чарльз Буковски. Сотни его работ до сих пор не найдены и не опубликованы. Сергей Шпаковский делится впечатлениями от «малого собрания» сочинений Чарльза Буковски и составляет краткий гид по творчеству меланхоличного пьяницы.