Сага о Йосте Берлинге

20.03.2017
Текст: Яна Семёшкина

77 лет назад не стало Сельмы Лагерьлёф - символа шведской литературы и создателя магического романтизма. It BOOK перечитывает первый и самый неоднозначный роман шведской писательницы.

«Со старыми историями нужно обращаться осторожно,  они – как сухие розы: стоит притронуться, лепестки тут же начинают осыпаться» - так завещала шведская писательница Сельма Лагерьлёф. Ей суждено было стать первой женщиной-лауреатом Нобелевской премии и последним  европейским романтиком XX века. В пору, когда символисты делали робкие попытки возродить  романтическую традицию –  в иных, декадентских форма – Сельма Лагерьлёф – провинциальная учительница, писавшая по ночам сказки, опубликовала легендарную, полную старины и бунта, Сагу о Йосте Берлинге, разжалованном пасторе.

«В то время как все остальные шведские писатели строгие реалисты,  Сельма Лагерлеф возвращается к романтизму и возрождает его в новых формах. Она исходит из народных сказаний и легенд и плетет яркие, красивые и необычные узоры с помощью своей богатой фантазии». Любовь Хавкина, переводчик

«Перед читателем в стремительном карнавале проносятся трубадуры и воины, горные ведьмы и лесные феи, природные катастрофы, древние легенды и поверья. В формах прошлого Лагерьлёф выражает  народное настроение настоящего.  Мало кто из писателей так язычески одушевлял природу, как она, - отмечает переводчик «Сказания о Йосте Берлинге», Сергей Штерн. Роман во главе с  центральным героем – разжалованным пастором Йостой Берлингом -  на особый поэтический манер  отображает вечную модель общественного развития: революцию, стагнацию, распад. Полный душевных сил, молодой пастор теряет всё – кафедру, средства к существованию, веру – колесо фортуны делает поворот, оставляя героя один на один с  собственной судьбой, будучи на пороге голодной смерти, Йоста  встречает майоршу из Экебю, властную и трудолюбивую, ту, кто спасает обездоленных и  продает их души злому духу.

«Сага о Йосте Берлинге» - неудавшееся попурри из фантастических мечтаний, талантливых, подчас почти гениальных описаний, с одной стороны, неестественностей в действии, в стиле и ужасающей наивности - с другой». К. Варбург 

 В Экебю спасенных майоршей молодцов называют кавалерами, и их двенадцать – падших нетрезвых апостолов с  бычьим аппетитом. О таких писал Чехов: «водевильные дядюшки с сытыми добродушными физиономиями, необыкновенно хлебосольные и чудаковатые. <…> Это эгоисты до мозга костей. Противнее всего их сытость и … желудочный, чисто бычий или кабаний оптимизм». За карнавальной эстетикой Лагерьлёф скрывается главная тема саги – одинаково беспощадная к каждому из нас.  Идея о том, что каждый день, засыпая, мы умираем, просыпаясь  другими  людьми. Вы сегодняшний и Вы вчерашний – два разных человека, и в этом  шведская писательница соглашается с графом Толстым – «люди  как реки»: «Не думаешь ли ты, Йоста, - спрашивает у разжалованного пастора  майорша из Экебю, -  что в этом мире много живых людей? Почти все либо совсем умерли, либо умерли на половину. Посмотри на меня. Я приодетый труп, жизни во мне осталось с комариный сик». 

«Сельма Лагерлеф смотрит на жизнь как нечто опасное, скучное и серое. Она всегда находит нежные слова для смерти, как «Смерть освободительница» в «Саге о Йесте Берлинге». Любовь у Лагерлеф соседствует со смертью и всегда связана с музыкой, в первую очередь в «Предании одной усадьбы». Мотив сумасшествия проявляется в двух полярных вариантах: как крайняя форма эгоизма и глубочайшая мудрость». Юрий Айхенвальд

Современному читателю сложно оценить  степень отваги шведской писательницы -  сегодня проза Лагерьлёф в России переосмыслена традицией как детская, что свойственно зарубежным классикам - в середине XIX века то же произошло с Вальтером Скоттом, Джонатаном Свифтом, Даниелем Дефо и Виктором Гюго – во многом благодаря предприимчивым издателям, таким, например, как Вольф. Однако в начале двадцатого столетия Лагерьлеф была единственной,  кто  отрекся от модернистской, а затем и постмодернисткой элиты ради эстетики романтизма. Споры вокруг ее творчества не утихали даже в момент получения  Нобелевской премии. 

«Популярность Сельмы Лагерлёф можно расценивать как деградацию педагогов вообще и шведских читателей в частности». Епископ Эклунд из Карлстада

Вслед  за  Гёте, для которого классическое было равносильно здоровому, а романтическое болезненному  –  критики  считали увлечение Лагерьлёф  сказками и легендами  несерьезным и несвоевременным занятием.  Она же, как истинный романтик, находила определение романтизма в безграничном субъективизме, в реализации прекрасного изображения характера.

«Воспитанная в строгой школе реализма последнего периода европейской литературы вообще и скандинавской в особенности, Сельма Лагерлёф … обнаруживает большую склонность в сторону вновь нарождающегося романтизма. Реальной школе она, несомненно, обязана своей строгой правдивостью и верностью изображения характеров и бытовой жизни, хотя при этом она и остается совершенно чужда крайностей, так называемого, натурализма. Романтизм же ее литературного темперамента ясно сказывается в ее несомненном стремлении в область легенды и предания». О. Петерсон

Первый «роман»  Сельмы Лагерьлеф  выглядит как хрестоматийным пример северо-европейского романтизма. Стремление личности сбросить с себя оковы общественных и литературных условий и форм, порыв к другим более свободным формам и желание обосновать их на предании. Жанр, в котором дебютирует Лагерьлёф, до сих пор остается предметом дискуссий. Что вышло из-под её пера? Сага? Сказание? Эпос? Исторические сентенции  с привкусом рыцарского романа в духе Вальтера Скотта?  На стыке жанра происходит идеализация народной старины, или того,  что казалось народностью: увлечение  эстетикой  средних веков и католицизма,  любовь к народной поэзии и природе, в которой личность могла развиваться эгоистично,  довлея себя в пафосе и наивном самообожании, в забвении общественных интересов, иногда в реакции с ними. Персонажи Сельмы  Лагерьлёф существуют в мире нечетких границ между фантазией и реальностью, жизнью и смертью, мудростью и сумасшествием, между безжизненным и живущим – одухотворенным.

«Чтобы находить удовольствие в произведениях Лагерлёф, их надо читать в полном виде, без пропусков; они значительно теряют в кратких извлечениях, и самая фабула настолько фантастична, что не поддается пересказу» Л. Уманец

Зимой 1929 года в беседе с Томасом Манном Лагерлёф  рассказала, что первоначально не предназначала книгу для печати. «Я писала её для моих маленьких племянниц и племянников. Это было своего рода развлечение. Я думала, что книга заставит их смеяться».

Сто лет маркесовского одиночества  Лагерьлёф уместила в один год. Пока общество занималось обсуждением вопроса о том, может ли женщина быть гениальной, появилась именно такая и создала революцию в литературе. Лагерьлёф  дала начало новому литературному течению -   магическому романтизму, который  стал плацдармом для  творчества Гарсиа Маркеса и Кензабуро Оэ. 

Магический реализм вырос из магического романтизма Сельмы Лагерьлёф. Впрочем, и сегодня сложно с точностью утверждать, к какой именно литературной  школе  принадлежит Лагерьлёф – это талант, без сомнения, оригинальный и яркий и при том вполне национальный и самобытный. Среда Лагерлёф проста и ясна. Искони укоренившиеся устои и традиции, тишина и неподвижность жизни, свойственные местечкам, удаленным от больших и шумных городов, - всё это, по словам не одного поколения критиков,  создает среду, в которой, как в забытых стеклянных бутылках, на долгие века сохраняются простота и чистота нравов.

 

 

 

 

 

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ

Человек с пустой бутылкой

9 марта 1994 года в штатах скончался Чарльз Буковски. Сотни его работ до сих пор не найдены и не опубликованы. Сергей Шпаковский делится впечатлениями от «малого собрания» сочинений Чарльза Буковски и составляет краткий гид по творчеству меланхоличного пьяницы.

ЭТА СТРАННАЯ КНИГА

В нашей рубрике «Перечитываем» мы рассказываем о книгах самых разных эпох. На сей раз Анна Матвеева расскажет о документальной повести Даниила Гранина «Эта странная жизнь», которая впервые была издана в 1974 году и стала первым пособием по планированию времени еще до появления модных теорий time management.

Последнее слово Харпер Ли

Руководитель проекта Rara Avis. Открытая критика Алена Бондарева вспомниает скандальный роман Харпер Ли «Пойди, поставь сторожа».

Вино из одуванчиков

Книга, которую стоит перечитать в ожидании весны