Проект It BOOK сейчас на реконструкции, но мы оставили текущую версию открытой для вас  

Роман Полины Жеребцовой «45-я параллель». Фрагмент

19.09.2017

Книги молодой девушки из Грозного, которая видела три чеченские войны, переведены на 14 языков мира. В ее текстах-дневниках обычная жизнь с влюбленностями, бытовыми неурядицами и ссорами с родителями соседствует с бомбежками, голодом и разрухой. Новая книга Полины Жеребцовой - страшный, трогательный и попадающий в самое сердце рассказ о том, что жизнь не останавливается, даже когда война нарушает все ее законы.

****

Парни и девушки в вузе поначалу неодобрительно отнеслись к платку, периодически появлявшемуся на моей голове, а затем привыкли.

В последний день летней сессии наша группа занималась в высотном здании, где раньше, в советские времена, находился завод. Высокую мрачную башню кольцом окружал лесопарк.

Во время обеда студенты в столовой заспорили по чеченскому вопросу.

— Нельзя воевать! — твердила я.

— Надо! Чеченцы русским отрезали головы! Террористы! Исламисты! Солдата убили, потому что он не снял нательный крест! — горячились девчонки.

— Надо было туда сбросить ядерную бомбу! — поддержали их парни.

— Взорвать к чертям! — одобрил настрой студентов преподаватель Трофим Вишня, сидевший за соседним столиком.

— Лучше опустить железный занавес и оставить республику в покое. — У меня по чеченскму вопросу имелось свое мнение.

Шумным компаниям я предпочитала одиночество. Всего, что видела на войне, — не расскажешь, а даже если получится, не поверят, ответят, что такого не может быть.

Оставив группу, я пешком поднялась на верхний этаж и прижалась к оконной раме. За стеклом были видны разбитые, разворованные заводские ангары. Мне вспомнился Грозный, военное детство и то, что сделало меня непоколебимой. Я ли это сейчас? Почему мой характер с возрастом становится мягче и уступчивей?  

Парашютистка, приехавшая на лифте за мной, сказала:

— Тебя позвали поговорить.

Эту фразу я слышала десятки раз. И означала она только одно: будут разборки. Так было в младших классах школы, когда чеченские дети с искаженными ртами выкрикивали проклятья, услышав мое русское имя. Так было в старших классах, когда я дралась, чтобы меня не изнасиловали, а мои порванные тетрадки и книжки летели в форточку. Культ силы признает только силу. В чеченском обществе это мне объяснили наглядно, начав уважать и бояться, после того как я в бешенстве несколько раз отлупила негодяев.

Как банально, что на сорок пятой параллели ничего не изменилось.

— Ты идешь? Разговор есть, — повторила Парашютистка. — Тебя ждут за корпусом.

Эх, решила я, будет драка. Наверное, они всех «черных» ненавидят.

Смалодушничать нельзя — это позор. Волк — символ бесстрашия и могущества на земле, где я родилась. Волки не сдаются и не уступают.

Усмехнувшись собственным мыслям, я дотронулась до тонкого лезвия, спрятанного в сумке. Это был не тот нож, который я носила в чеченскую школу. Тот нож был старый, с потрескавшейся рукоятью, и мы резали им дома хлеб. Сейчас в верхнем отделении сумки лежал изящный кинжал, найденный мной в антикварном магазине.

— Иду, — ответила я.

Сколько их будет за корпусом? С пятерыми я справлюсь, а если больше? Я не имею права опозорить предков. Мы, рожденные в Чечне, не отступаем перед сотней врагов, живем и погибаем так, чтобы про нас потом слагали легенды.

В лифте мне удалось переместить кинжал с рукоятью в виде орла из сумки в рукав кофты-накидки.

Парашютистка спросила:

— Все в порядке?

— Конечно, — ответила я, мысленно готовясь к тому, что удар может быть неожиданным.

Коридор на первом этаже оказался пуст, после обеда преподаватели и студенты разошлись, а столовую — закрыли.

Перед корпусом университета нагрелись тротуарные серые плитки. Выйдя из главных дверей, мы свернули к парку, где неизменно лежала гора мусора. Запустение в этом районе скрашивали деревья, их кроны местами скрывали разрастающуюся свалку.

— Я тут подумала, — сказала моя спутница, — может, ты не пойдешь туда?

— Отчего же? Раз позвали, пусть увидят, кто перед ними.

— В смысле? — удивилась она.

Я пожала плечами. Не люблю посредников. Меня всегда раздражали шестерки и помощники. Предпочитаю говорить с тем, кто главный.

— Знаешь что, — неожиданно предложила Парашютистка, — стой здесь. Я сама к ним схожу.

Девушка нырнула за припаркованные машины. Клинок плавно спустился из рукава в ладонь, и пальцы руки сжали рукоять. Если верить словам торговца, продавшего мне кинжал за серебряную монету, когда-то он принадлежал персидской царевне.

На ветвях пели птицы, радуясь новому дню, а ворона таскала огрызки и бумажки, складывая их у переполненных мусорных баков.

Вздохнуть полной грудью, как учат тибетские мудрецы, у свалки было проблематично.

Парашютистка уже спешила обратно. Ее светлые волосы прыгали в такт быстрым шагам, и она слегка задыхалась. Приблизившись, девушка протянула мне бумагу, сложенную вдвое.

Первое, что мне пришло в голову, — традиции русских для меня неразгаданная тайна. У нас никто не пишет друг другу трактаты, перед тем как намылить шею.

— Девочки сказали, это тебе! — выдохнула Парашютистка.

— Мне?!

— Ты только не обижайся. Я в данном деле на посылках. Сказали передать — выполнила приказ! — Приглядевшись, я поняла, что у нее в руках конверт. Обычный почтовый конверт, прилично измятый.

Правую руку я загородила сумкой, и кинжал спрятался в рукаве, подобно змее.

Парашютистка потупилась, приняв мою напряженность за отказ взять письмо.

— Ладно, — сказала я. — Что там?

— Открывай! — обрадовалась она.

Я взяла в руки конверт, готовясь увидеть ультиматум, и сделала соответствующее лицо. В конверте лежали деньги.

— Что? Что это? — совершенно растерялась я.

— Студенты с факультета узнали, что ты из Грозного, и сложились. Кто-то дал пятьдесят рублей, кто-то сотку. По карманам собрали. Купишь себе еды. Вы же беженцы.

У меня перехватило дыхание, я была не в силах вздохнуть несколько минут, щеки и шея мгновенно порозовели от внезапно подскочившего давления.

Мир ценностей рухнул, а затем восстановился. Чудеса бывают даже в аду.

— Спасибо... — только и смогла произнести я.

Парашютистка удалялась прочь по замусоренной дорожке.

— Убегаю! Автобус если уедет, два часа потом следующего жди! — крикнула девушка. — Я живу на хуторе Дырявый сапог!

В конверте лежало шестьсот рублей. Если тратить экономно, этого хватит на неделю.

Малознакомые люди, чужие мне ментально, никогда не понимавшие рассказов о войне, неожиданно протянули руку помощи.

 

 

 

 



 

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ

Связи. Наивные мечты литературного карьериста

Сергей Петров продолжает самоотверженно раскрывать нам глаза на страшные тайны овеянного священным дымом литературного мира. На сей раз предлагаем Вашему вниманию колонку о литературных критиках. Таинственных и беспощадных.

"Царь велел тебя повесить." Фрагмент

В издательстве "Corpus" выходит новый роман Лены Элтанг "Царь велел тебя повесить" — тонкий и честный текст о силе слова, рассказанный в письмах лиссабонского наследника. Читаем!

Письма к Андрею

Ко дню рождения Андрея Белого It BOOK публикует рождественскую переписку поэта с Эмилием Метнером, музыкальным критиком и публицистом. О Париже, Рождестве и "пенно-пирном" шампанском в канун нового 1903 года. Читаем!

Первая любовь Ильича Рамиреса Санчеса

В октябре 2017 года тридцать российских писателей и журналистов отправили обращение в ЕСПЧ с просьбой освободить революционера Ильича Рамиреса Санчеса, известного так же, как Карлос Шакал. Среди подписавшихся: Александр Проханов, Эдуард Лимонов, , Исраэль Шамир, Игорь Молотов, Герман Садулаев, Сергей Петров и многие другие. В конце года издательство "Питер" готовит к выпуску книгу Игоря Молотова "Мой друг Карлос Шакал". К этим событиям и грядущему дню Великой Октябрьской революции один из подписантов, Сергей Петров, достал из закромов свой рассказ "Первая любовь Ильича Рамиреса Санчеса".