Разговор. Андрей Геласимов.

28.06.2017
Текст: Платон Беседин Фото: Аркадий Богатырёв (Нью-Йорк)

Платон Беседин поговорил с Андреем Геласимовым о внутреннем холоде, привлекательной России, национальности литературы и "Кедах" Сергея Соловьева.

Андрей Геласимов: «Я мог бы писать даже пальцем на иллюминаторе…» 

Андрей, недавно ваша книга «Холод», переведённая на английский язык, лидировала по продажам на известном сайте Amazon. И вообще пользовалось серьёзным успехом в Америке. На ваш взгляд, кроме художественных достоинств, какими ещё факторами можно объяснить данный успех? И ведь значительный интерес к вашим книгам всегда был и во Франции, и в Германии.  Теперь, я знаю, права на все ваши книги купили американцы. Что их в вашей прозе, прежде всего, привлекло?

Во Франции и в США действительно сложилась неплохая ситуация вокруг моих книг. Успех того или иного автора в каждой отдельной стране, я думаю, обусловлен всегда разными и всегда очень конкретными причинами. Здесь и уровень переводчика, от которого напрямую зависит качество публикуемого материала, и положение издательства на рынке – его авторитет, маркетинговые возможности и т.д., и ещё масса других причин, включая политические. Насчет последних могу, например, сказать, что недавний успех моего «Холода» в Америке, наверняка, связан с повышенным интересом американцев к России в последние год-два. Достаточно заглянуть на первую страничку поисковика Yahoo, и вы увидите сразу два или три сообщения о России в первом десятке новостей. Мы им сейчас крайне интересны.

«Холод», мне так показалось, это история, прежде всего, о внутреннем холоде, одиночестве человека. Но многие ведь в этом видят серьёзную такую аллюзию на всю Россию. Можно ли сказать, что американцы, уж простите за упрощение, читали эту книжку как повествование о страшной России? И нужна ли там, на Западе, счастливая, привлекательная Россия?

Этот роман действительно больше о внутреннем холоде, нежели о внешнем. Ровно поэтому никаких аллюзий на современное положение дел в России в нём нет. Меня глубоко волновали экзистенциальные проблемы бытия, а в свете размышлений о природе смерти любая политика, любые разглагольствования о ней скукоживаются до размеров небольшой кучки картофельной шелухи. Читая отзывы людей, купивших книгу на Амазоне, я не встретил ни одного, который бы имел хоть сколько-нибудь политическую подоплёку. Этот роман кому-то очень нравится, кого-то сильно раздражает, но он совершенно точно не пробуждает политических дискуссий. А вот нужен ли на Западе образ привлекательной и счастливой России – этого я вам не скажу. Во-первых, потому что не знаю, а, во-вторых, потому что мне это неважно. То есть, когда-то давно было важно, и я хотел, чтобы они нас любили. Но теперь вот перехотел. Мне всё равно – любят они нас или нет. Важно, чтобы мы сами себя любили, и самое главное – чтобы было за что.

Искусство, безусловно, не должно использоваться в пропаганде. Но не это ли происходит всё чаще? И в том числе зачастую с добровольного согласия писателей, режиссёров. Насколько критично, вредно это?

Ни насколько. Если художник искренне, от всего сердца, хочет выразить свою политическую позицию, и главное – может выразить её талантливо, не говоря уж о гениальных примерах, вроде марша «Прощание славянки» или песни «Вставай, страна огромная», то я лично ничего дурного в такой пропаганде не вижу. Другое дело, когда у кого-то на заказ получаются пустые, ходульные произведения – тут, разумеется, грош им цена. Однако, хочу подчеркнуть, что суть вопроса здесь вовсе не в утилитарной природе пропаганды, а просто-напросто в проявлении таланта, а также в искренности чувств. «Марсельеза» ведь тоже была написана в пропагандистских целях. И роман «Как закалялась сталь». Осмелюсь сказать, что даже Новый завет в известной степени имеет пропагандистские задачи.

Почему, на ваш взгляд, на Западе столь популярна классическая русская литература, но гораздо менее интересна современная литература? Можем ли мы, новые русские авторы, российские авторы, предложить миру нечто уникальное?

Классическая русская литература в лице, прежде всего, Толстого и Достоевского, популярна за пределами нашей страны по той простой причине, что оба эти писателя гениальны. Они стоят в ряду таких мировых гигантов, как Шекспир, Сервантес и Гете. Уверен, что любой читатель в мире, открывая Шекспира, собирается прочесть отнюдь не представителя английской литературы. Шекспир больше английской литературы, несмотря на то, что вписан в неё. Оскар Уайльд – британский писатель, а Шекспир – нет. То же самое и с нашими титанами. Что же до современной русской литературы, отвечу вам словами Фолкнера: «Немых Милтонов не бывает». То есть, если немой, то – не Милтон. 

Можно ли говорить о «национальности литературы»? Как влияет язык, среда, место проживания? И сразу же – ещё один вопрос: что всегда отличало и что привлекало читателей всего мира в русской литературе?

Даже в рамках одной национальной литературы отчетливо ощущаются региональные различия. К примеру, южанин Фолкнер совершенно не похож ни на Хемингуэя, ни на Фитцджеральда, однако чуткое ухо легко уловит в его прозе ноты, общие для многих других писателей, родившихся в южных штатах – тут и мотивы поражения в Гражданской войне, и сложности взаимных отношений белого и черного населения, консерватизм, аристократизм и его упадок. У северян ничего этого нет.

В русской литературе, как мне кажется, иностранца привлекает прежде всего непонятное. Этот феномен иррационального, присущий нам, конечно же, не только в литературе, на самом деле обладает колоссальным потенциалом. Его притягательность неоспорима, хоть и мало изучена. Одно только понимание конечности жизни, в принципе, превращает ее всю целиком в довольно иррациональное мероприятие. Русская литература позволяет взглянуть на этот конфликт, как на приключение.

 Справедливо ли, Андрей, утверждение, что интерес к литературе во многом определяется ролью в мире страны, которую она представляет? Тогда неудивительно, что «правит бал» сегодня англо-саксонская литература. Ждём ещё более мощной экспансии китайской литературы.

Расцвет искусства в истории той или иной страны, вообще, чаще всего был связан с ростом её политического значения на мировой арене. Насчёт Китая, мне кажется, вовсе необязательно делать оптимистические прогнозы в этом смысле. Значение этой великой страны в настоящий момент скорее экономическое, нежели политическое. Один Мо Янь с его нобелевской премией погоды не сделает.

 Сменим ракурс, Андрей. Фильм Сергея Соловьёва «Кеды». Отличалась ли эта работа от других ваших киноработ? Ведь вы самый экранизируемый автор России. Что, к слову, так привлекает в ваших произведениях режиссёров? Пишите ли вы изначально кинематографично, как тот же Кормак Маккарти, например?

Не уверен, что роман «Дорога» Кормака Маккарти такое уж кинематографичное произведение. Фильм, кстати, получился не очень. В то время как книга потрясает.

Книга, да, потрясает…

Сценарий же для фильма «Кеды» Сергей Соловьев писал сам. Это первая экранизация моего произведения, на которой я не был сценаристом. А по поводу мотивов режиссера при выборе материала могу только передать слова Сергея Александровича. Перед показом фильма, когда мы с ним представляем зрителям картину, он часто говорит, что до встречи с моими книгами был сильно разочарован в современной русской литературе. Видимо, теперь у него появилась надежда (улыбается).

 Вы, насколько я понимаю, много ездили по стране, представляя «Кеды». Ваша популярность способствовала популярности фильма? Или, наоборот, популярность фильма, людей, занятых в нём – того же Басты, например – вызывала ещё большой интерес к вам, как к писателю?

Я, вообще, не думаю, что фигура писателя и такой феномен общественной жизни, как популярность, имеют между собой очевидную связь. Я бы даже сказал, что, если эта связь начинает сильно просматриваться, фигура писателя неизбежно мимикрирует в сторону массовой культуры - со всеми вытекающими бонусами и потерями, разумеется. Широкая известность Басты, конечно же, принесла нашему фильму определённую долю внимания со стороны публики, однако его работа в этом фильме, за исключением замечательных мощных треков, была всё же направлена к иной аудитории, нежели та, что обычно приходит на его концерты. Так что и в этом смысле феномен популярности не играл решающей роли. Главным было поэтическое мироощущение Сергея Соловьева.

Экранизация – это главный или, может, даже единственный путь литературному произведению стать по-настоящему известным не только в литературной среде, но и, что называется, в народе? И вот эти разговоры о том, что кино вытеснило литературу – они по-прежнему актуальны?   

Мне отнюдь не кажется, что кинематограф – это единственный путь к широкой аудитории. Многих нынешних авторов с удовольствием читают без всяких экранизаций. Да и не сможет кино никогда заменить литературу. Причина кроется хотя бы в том факте, что кино без хорошей истории не существует. А это уже, простите, литература. 

 А насколько популярным, известным в принципе может быть сегодня писатель в России и в мире? Интересна роль – не миссия, а именно роль, статус – писателя сегодня. Не вытеснен ли писатель? Или, наоборот, у него по-прежнему сохраняется, говоря старомодно, некий ореол, некий высокий статус?

Если честно, я не вижу в писательской профессии ничего, что выделяло бы её из ряда других человеческих занятий, поэтому о таких вещах как «ореол» и «статус» в отношении тех людей, которые занимаются литературной деятельностью, я говорить не готов. Точно так же, как не был готов к преувеличению общественной значимости театрального искусства, когда учился режиссуре в ГИТИСе, а затем служил в театре. И если уж говорить об «ореолах», то я бы, скорее, снял шляпу перед военными моряками, космонавтами, шахтёрами, акушерами, строителями и многими другими профессионалами.

 А что отличает русского писателя от писателя других стран, литератур, если отличает, конечно?

Если говорить о современной литературе, то я бы указал на меньшую степень ответственности перед сюжетом. Нарратив как таковой, мне кажется, не слишком интересует сейчас русского писателя. В европейской же литературе сюжет по-прежнему главенствует. Во всяком случае, ожидания европейского и американского читателя предполагают, что он должен главенствовать.

 А вот то, что сейчас писатели всё больше – в телевизоре, выступают на самые различные темы: от ситуации в Украине до проблем венерических заболеваний в России, сами ведут передачи, песни активно записывают – это дань времени или желание интегрироваться в общий медийный процесс, вклинить туда персону писателя? Как вы к этому относитесь лично?

Сейчас действительно очень медийное время. Пора башен из слоновой кости уходит от нас все дальше, скрываясь в элегическом тумане. Однако я лично цепляюсь изо всех сил хотя бы за воспоминание об этой поре, поэтому, как правило, выключаю телевизор, увидев на экране знакомое писательское лицо. Мне думается, основное действие писателя всё же состоит не в говорении. Поступком в нашем случае является текст, а не разговор. У меня, к примеру, есть целый набор отговорок для телевизионных редакторов, которые звонят, чтобы пригласить на ту или иную программу. Могу при случае поделиться. Работают безотказно, и никто не в обиде. 

Надо будет перенять опыт. Вам, Андрей, легко пишется? Есть ли время определённое, когда садитесь за стол? То есть, как в принципе устроен быт писателя Андрея Геласимова? То, что пишете на компьютере, а не от руки – я знаю.

Я не только на компьютере пишу – могу на планшете, могу на айфоне. Мне это совершенно всё равно. Я часто пишу в самолетах. Лучшее место в романе «Холод» было написано над Атлантикой по дороге в Нью-Йорк. Я, в принципе, мог бы писать даже пальцем на иллюминаторе, если бы текст как-то сохранялся. Главное ведь, чтобы у тебя было, что сказать, а каким образом это фиксируется – мне совершенно неважно. Поэтому чаще всего пишется легко. Я просто не начинаю работать, когда у меня нет готового к записи ясного высказывания. Работаю чаще утром. Но процесс может затянуться. Пишу три-четыре дня подряд, потом – дневной перерыв. Выходной обязательно нужен. Иначе ритм становится монотонным, и свежесть уходит.

Вся эта легенда о вдохновении – просто легенда? Мне лично всегда казалось, что писательство – труд, процесс, и главное происходит до того, как ты садишься за условный писательский стол.

Насчёт вдохновения романиста сказать ничего не могу, поскольку невозможно представить себе человека, охваченного постоянным порывом на протяжении, скажем, двух лет. Причём – практически ежедневно. Подозреваю, что через несколько лет человек такой – не жилец. Его просто не хватит, как стеарина в коротенькой свечке. Однако некоторое предчувствие текста, его образ, который каждое утро до известной степени волнует тебя – это да, без этого я бы не смог работать. 

Последний вопрос. Он продиктован моей малой Родной. Не спрашиваю о вашем отношении к крымской истории, но спрошу вот о чём: почему три года прошло с крымского референдума, почему кипят события на Донбассе, а никакого внятного художественного анализа данных событий нет? Я сейчас не про эти штампованные книжки, разбирающие «причины конфликта», а о настоящей литературе, той, что примирять и утешать может. И, в общем-то, должна. Мне верилось, что Донбасс, Крым должны задать новое направление русской литературе. Так ведь было в истории.

Меня, разумеется, очень затрагивают события последних лет и вся эта чрезвычайно запутанная нынешняя политическая повестка. Однако, писать о ней –значит неизбежно вступить в состязание с журналистикой. СМИ настолько плотно, ярко, эмоционально, а главное – идеологически детерминировано описывают все эти события, что писателю пространства на этом поле пока не остается. К тому же, в любом случае, тебя не может не преследовать мысль, что все это уже было, было, было. Достаточно открыть Гомера или записки Цезаря о Галльской войне. Писать же историю о том, как приличные с виду люди снова наступают на старые грабли, можно, пожалуй, лишь в сатирическом ключе, но, во-первых, я не сатирик, а, во-вторых, сам бы никогда не подал руки такому насмешнику.

 

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ

Разговор. Вадим Дуда.

Главный редактор It book Екатерина Врублевская и директор Всероссийской государственной библиотеки иностранной литературы Вадим Дуда поговорили о важном. Практическая сторона вопроса – эффективность работы современной библиотеки и ее пространство. Романтическая – бумажная книга, хорошие времена и большие надежды.

Разговор с Анной Козловой. О национальном герое, сексе и Звягинцеве.

Анна Козлова пишет романы — на современном фейсбучном русском, о людях, которые пользуются айфоном, смотрят порнофильмы и ходят в бары в Камергерском. Есть среди её героев и те, что страдают шизофренией, и те, что носят джинсы, затянутые на талии черным ремнем, и заправленную в джинсы ковбойку — усохшие, с пергаментной кожей лифтеры и состарившиеся работницы Союзмультфильма. Героев Козловой — таких неподдельно разных — объединяет мир нетрезвой, растрепанной России. Страны, как бы это правильней сказать, с «чертовщинкой», с неистребимым шлейфом карнавальности и абсурда.

Разговор. Александр Потемкин.

Сергей Шпаковский поговорил с Александром Потемкиным, автором романа "Соло Моно". Коротко и ясно. Читаем.

Как стать видеоблогером и остаться самим собой.

Ulielie о своем опыте ведения видеоблога.