Проект It BOOK сейчас на реконструкции, но мы оставили текущую версию открытой для вас  

Разговор с Ольгой Брейнингер. Об Оксфорде, Оксимироне и биполярном расстройстве.

19.12.2017
Текст: Яна Семёшкина, Фото: Анна Епифанова

Она говорит, как пишет. С едва заметным музыкальным акцентом. Отвечая на вопрос, заканчивает фразу, будто телефонный звонок, — в интеллигентной полуулыбке.

Ольга Брейнингер — одна из самых пленительных фигур современного литературного процесса. Ей известно, каковы на вкус губы Ланы Дель Рэй, она «ненавидит» Оксфорд — город, пропахший нафталином и запахом старых вещей, блестяще говорит по-английски и дебютирует с романом о поколении тридцатилетних.

Почти каждое интервью Брейнингер начинается со слов «родилась в Казахстане», «училась в Литинституте», «окончила Оксфорд», «преподает в Гарварде». Да, она по-чеховски совершенна — опаздывает, как и положено, на пятнадцать минут — и пока я достаю из сумочки блокнот с диктофоном, на высоких каблуках, с красной помадой у барной стойки появляется она, опасно красивая и успешная, как будто только что со съемочной площадки старого нуарного фильма.

—  Ваш роман «В Советском Союзе не было аддерола» — история о миллениалах — о том,  что «наши» тридцатилетние ребята такие же, как и европейские, только круче. Хотя бы потому, как справедливо заметила Галина Юзефович, что они видели больше — например, Караганду 90-х.  С одной стороны, это абсолютные супергерои, для которых открыт весь мир и стёрты границы, но с ними что-то не так. В чем, по-Вашему, драма тридцатилетних? В чем их главная боль? 

 — У одного из моих любимых литературоведов, Кэрил Эмерсон, есть статья о разнице творческого метода Толстого и Достоевского, о том, каким образом они создавали материал конфликта своих произведений. Эмерсон  замечает, что драма Достоевского всегда достигается изначальной потерей, отсутствием чего-то. Толстой же, чтобы поддержать внутреннюю напряженность текста, искусственно все время воссоздаёт ситуацию потери, ухода, отторжения, отказа себе — то есть он имитирует ситуацию лишения, чтобы тексты были наполнены внутренней энергетикой томления, стремления к чему-то. И хотя это достаточно далекое сравнение, трагедия моих сверстников из бывшего советского пространства таких, как я, рожденных в Казахстане, этнических немцев, состоит в том, что у них нет чувства дома. Это врожденное ощущение того, что у тебя чего-то нет, определенным образом формирует жизнь, формирует мировоззрение, формирует нарративы для моих героев. Постоянная попытка обрести утраченное, неизвестное — стремление к тому, чего ты не знаешь, но остро ощущаешь его отсутствие, хочешь обрести целостность, но не можешь этого сделать — все это, как мне кажется, и отличает тех героев, о которых я пишу.

 — Фраза «Вам есть что сказать в свое оправдание?», которой заканчивается роман, звучит как пощечина старшему, уходящему поколению. К кому на самом деле обращено Ваше художественное высказывание? К тридцатилетним ровесникам или их старшим современникам? 

— У романа, действительно, есть скрытый политический подтекст. И название, и многое в тексте завязано на теме холодной войны. Сцена, где моя героиня снимает клип с Ланой Дель Рей — не что иное, как аллюзия на холодную войну между Советским Союзом и США. Лана Дель Рей одета в комбинезон, на котором вышиты пятьдесят маленьких солнц (как звезды на флаге США), а у главной героини на груди полумесяц, пронзенный стрелой  (как серп и молот). Их поцелуй — своего рода эмоциональная борьба — кто возьмет верх в этой ситуации. И когда я обращаюсь к старшему поколению, то в первую очередь, говорю о холодной войне и о мире после нее. Обвинение «вы отняли у нас дом» — напрямую отсылает к конкретному политическому событию. 

 — В качестве  музыкального саундтрека к  роману Вы выбрали сингл Ланы Дель Рей «National Anthem», пожалуй, самый чётки и чуткий  к нашему времени. 

 — Да, «National Anthem» — моя любимая песня. В общем-то, я ее слушала, пока писала роман. В ней есть такие строчки: «Скажи, что я твой национальный гимн» — эта фраза в каком-то смысле повторяется  в последней главе романа —  как требование, вызванное желанием услышать, что для кого-то ты - его гимн, ты его дом, ты его родина. Это как раз та ситуация, которая складывается между  главной героиней и загадочным незнакомцем из Чечни. Она хочет, чтобы он дал ей чувство дома, чувство принадлежности к чему-то. Но в последний момент понимает, что уже не способна встроиться в этот мир, потому что в ней слишком много разрушительной энергии после всех потерь. И уходит, чтобы не приносить разрушение в дом и семью человека, которого она любит. Тем не менее, это требование — и в политическом смысле, и в эмоциональном, психологическом, как мне кажется, должно прослеживаться на всех уровнях романа.

 — У Вас особенная история — вы этническая немка, родились в Советском Казахстане, учились в Москве, сейчас Вас формирует западная культура. Что такое для Вас Россия? 

 — Россия – не моя, но все-таки моя страна. Я не родилась в России, но я люблю ее. Я долго жила здесь и успела увидеть, почувствовать и привыкнуть, например, к Москве — такой, какой её видят москвичи сегодня. Привыкнуть к хорошему, и, может быть, не замечать каких-то менее приятных вещей. После того, как я уехала, начала видеть Россию и глазами западного слависта как загадочное пристанище русской души, необъятную страну, где может случиться все, что угодно, где царит иррациональная логика, которая не подчиняется тем законам, по которым живут в Америке – и в этой иррациональности есть невероятная, невыносимая привлекательность. 

Эта двойственность отношений не отпускает меня—с одной стороны, я здесь своя, а с другой стороны, чувствую абсолютное отстранение, дистанцию.  С одной стороны, я чувствую себя, как дома - но при этом понимаю, что постоянно смотрю на всё с какого-то расстояния. Мне очень хочется здесь быть своей, но при этом я понимаю, что я в России настолько же чужая, насколько и своя. Россия для меня— место силы.  Вы, наверняка, видели в моем инстаграме, сколько у меня виз — я очень часто приезжаю в Россию. И если я не бываю здесь хотя бы раз в полгода, то мне становится очень тяжело, кажется, что чего-то не хватает, чего-то очень важного. Поэтому каждый раз, когда я приезжаю в Москву, для меня этот короткий насыщенный и концентрированный срок - как энергетический Red Bull. Я хотела бы, чтобы моя жизнь была связана с Нью-Йорком и Москвой. Это мои два самых любимых города. Они безумно похожи, у них одинаковая, совершенно сумасшедшая энергетика. Это те два города, в которых я выхожу на прогулку одна, слушая в наушниках Лану Дель Рей, и чувствую себя бесконечно счастливой, просто потому что есть я и есть город. Это мои идеальные отношения.

 — А в чем их абсолютная противоположность? Что вас манит в Нью-Йорке, чего нет в Москве?

— С Америкой сейчас связана моя профессиональная деятельность в качестве слависта, исследователя. Если говорить о каких-то кардинальных различиях, которые существуют для меня, то это, конечно,  академический мир, его структура, университетская жизнь. Как профессионал я воспитана именно в американской традиции и работаю, существую в ней же. Наверное, чтобы делать то же самое в мне пришлось бы (или придется!) немного перестроиться на другой образ мышления и видения себя как профессионала – впрочем, этого я не боюсь. 

 — Как устроен Ваш творческий механизм писательства? Когда вдруг случается щелчок  и Вы оказываетесь по ту  сторону  профессии — Вы уже не филолог, не исследователь литературы, а писатель? Где проходит эта внутренняя граница между писателем, критиком и ученым? 

— Я часто об этом размышляю. С одной стороны, казалось бы, филолог — это человек, который знает, как устроен текст и как он работает, поэтому он должен быть в состоянии создать такой текст самостоятельно. Завязки «Аддерола» находятся в моей профессиональной работе, потому что в первые годы моей учебы в Гарварде меня занимала постколониальная теория, вопросы национальной идентичности и, когда я начала заниматься Северным Кавказом, я разрабатывала что-то вроде теории баланса сил. Роман для меня, если мы попробуем свести его в краткую формулу, заключался в том, чтобы рассказать о личности, все оси самоопределения которой были сломаны. Мне была интересна идентичность как литературоведу, как культурному антропологу, и я хотела написать роман об идентичности. Казалось бы, я подошла к этому профессионально, сухо поставив себе определенную задачу - но, конечно, все совсем так не работает. Когда я начала писать, все, что я планировала, о чем я хотела написать, все мои теоретические выкладки не то что бы ушли на второй план, они просто рассыпались в прах.

Начался «Аддерол» так: я пришла домой и за 15 минут написала последнюю главу романа - от первой до последней строчки. Мне кажется, это единственная часть текста, которая не подвергалась никакому редактированию, и целиком написана в едином порыве, очень быстро - и оттуда уже произросло все остальное.

Конечно, идея написать о потере идентичности продолжилась в романе, но дальше творческая энергия, воображение взяли свое и, как говорил Толстой о Наташе Ростове - она сделала что-то такое, чего от нее совсем не ожидали. (смеется) Я даже не могла предположить, что многое из того, что в итоге оказалось в романе, там будет. Например, эпизод с Чечней возник у меня в голове, когда я писала главы о Казахстане. Это, кстати, та часть, которая отличается от всех других тем, что я к ней очень сильно готовилась, разговаривала с людьми, узнавала о том, как это все было, полностью пыталась восстановить картину быта карагандинского Берлина - такая антропологическая работа своего рода. У меня до сих пор сохранились записи в блокноте, где мелким почерком написано то, как должны стоять столы в комнате, как выглядит посуда, как выглядит лапшерезка, как выглядит невеста, сколько могло быть гостей. Чечня возникла, потому что, когда я думала о депортированных немцах, то, конечно, сразу вспоминала и о другом народе, чья история очень схожа с немцами. На тот момент я уже интересовалась Кавказом, знала, что поеду в Чечню. Я подумала о том, что в этом есть свой внутренний смысл и по-настоящему красивая симметрия — начать и построить роман по принципу «дом, его потеря, обретение, и отказ от него», используя как зеркальное отражение истории Казахстана и Чечни. Чеченские главы я написала после первой своей поездки в Чечню, когда ездила на полевые работы. Наверное, сейчас я бы сделала их немного другими, потому что я почти каждое лето с тех пор провожу на Кавказе и, может быть, какая-то зависимость, влюбленность, которая у меня была после первого визита, сейчас пропала, и на ее место пришел более строгий и прагматичный взгляд на какие-то вещи. В таких местах, как Кавказ, ты чувствуешь, что это совершенно иной мир, ты очаровываешься невероятно, ты безумно влюбляешься. Некая идеализация этого общества, особенно для человека, который так хочет принадлежать, но у которого нет и не может быть дома, в глазах героини есть. С другой стороны, я попыталась передать сложность и двойственность ситуации в Чечне, ведь все-таки в результате моя героиня уезжает оттуда, и толчком к этому служит разговор с другой женщиной, сестрой Амади. 

Ваш роман сначала опубликовали в журнале «Дружба народов» — и это уже определенная культурная тенденция, когда сильный роман сначала публикуют в толстом журнале, а затем выходит книга, которую номинируют на литературные премии. Какова история публикации Вашего романа? 

 — Это история с голливудским хэппи-эндом. На самом деле, это череда счастливых случайностей, потому что, когда я написала роман, я поделилась им со своим руководителем семинара в литературном институте Александром Евсеевичем Рекемчуком, покинувшим нас этим летом – он который был моим самым первым, самым строгим и пристрастным читателем. Александр Евсеевич  хотел, чтобы я написала роман только о немцах в Казахстане и, когда он понял, что я написала роман совсем о другом, он страшно на меня рассердился - он был очень эмоциональный человек. Он позвонил мне и сказал: «Я на тебя очень сердит. Я хотел, чтобы ты написала то-то, а ты… сделала все, как решила нужным. Ты все правильно сделала». Он редко употреблял эту фразу, для него это была оценка признания. Он сказал: «Твоя история получилась сильнее». Он порекомендовал мой роман «Дружбе народов»  и приблизительно через год они связались со мной и сказали, что хотят его напечатать. В промежутке между этим был лонг-лист «Дебюта». Здесь нужно обязательно сказать несколько слов о «Дружбе народов». Во-первых, я очень благодарна им за то, что они опубликовали мой роман, причем без купюр, потому что слово «аддерол» неоднократно вызывало сложности в плане публикации, и многие не хотели работать с текстом, в котором речь идет о наркотике, и в заглавии которого стоит «аддерол». Кстати, именно поэтому книга запечатана в пленку и на ней стоит 18+. Я страшно люблю журнал «Дружба народов», то, что они делают сейчас. Если мы посмотрим длинный список любимой литературной премии то обязательно увидим несколько произведений, напечатанных в «ДН». Они каким-то удивительным образом смогли переформатировать ориентацию издания, сам журнал, типы текстов, которые они выбирают. Мне кажется, что последние несколько лет в «Дружбе» делают удивительное дело, и я искренне восхищаюсь редакцией журнала. После публикации в «Дружбе народов» прошел еще год, и в один день я просто на удачу написала на редакторскую почту Елене Даниловне Шубиной, она ответила: «Спасибо, я прочитаю ваш текст». Я думала, что на этом все и закончится - потому что обычно ведь так бывает? Но потом, где-то в декабре я получила письмо от Анны Колесниковой из издательства, и она сказала: «Ольга, мы прочитали ваш текст и думаем о возможности его публикации». Это было совершенно неожиданно. Дальше мы подписали контракт, я в тот момент как раз дорабатывала цикл рассказов «Жизнь на взлет», и они тоже вошли в книгу. 

 — Не могу не спросить про альбом «Горгород» Оксимирона, который невероятно созвучен с Вашим романом. Удивительно похожие образы, герои и даже мотивы. Есть ли какая-то намеренная интертекстуальная связь между Вашими текстами  или все дело в том, что вы люди одного поколения с похожими проблемами?

 — Я сама поражена количеству совпадений, жизненных и текстуальных пересечений. История эмиграции, Германия, Англия, Оксфорд, биполярное расстройство – все эти вещи жизни двух разных людей, пишущих тексты — это, конечно, удивительно. Мне очень нравится Оксимирон,  альбом  «Горгород» я слушала еще, когда он только вышел в 2015 году. Мой любимый трек — «Все переплетено». Потом в одном из других треков я услышала слова, которые просто заставили меня остановиться посреди улицы; я перемотала назад и убедилась в том, что услышала именно то, что услышала. Речь идет о девушке, и лирический герой трека говорит: «Не пойму, за что тебя так с экспериментом…». Я думаю: «Так, подождите, мы в моем романе или происходит еще что-то, чего я не знаю?» 

 — Даже время окончания романа и дата выхода альбома совпадают — это 2015 год.

 — Это странно, да, что такие похожие истории пришли в голову людям, которые не только никак не связаны между собой, но и еще занимаются разными вещами. А еще однажды мне посоветовали посмотреть один эпизод «Лондонграда», есть такой сериал, который снят по мотивам жизни Окси в Англии. В одной из серий главный герой приезжает в Оксфорд и достаточно резко отзывается о нем. Его аргументация во многом схожа с тем, о чем писала я. Он говорит об элитизме, о связи академии и капитализма. Этот эпизод мне как раз и порекомендовали посмотреть потому, что не идеализирующее, не восторженное представление об Оксфорде можно встретить крайне редко - но похоже, что мы оба его разделяем. Более того, эпизод, о котором я говорю, разворачивается, когда герой идет на фоне колледжа, где я училась. Мои стены, моя библиотека, моя дорога к дому. Это страшно любопытно. 

 — Об Оксфорде я бы хотела расспросить поподробнее, потому что уверена, что читателям будет интересно услышать о закрытом, элитарном университетском пространстве. Признаюсь, те страницы романа, где Вы описываете мир Оксфорда, были для меня чем-то вожделенным, как глоток свежей воды, потому что об этом больше нигде не прочтешь. Особенно поражает Ваш не совсем традиционный взгляд на Оксфорд. Каково было оказаться в Оксфорде после окончания Литературного Института?

 — Сравнивать Оксфорд и Литературный институт очень сложно, потому что это два совершенно разных мира. Я хочу сказать, что я очень люблю Литературный институт за то образование, которое я получила. Если мне можно было бы заново прожить свою жизнь, я бы сделала тот же самый выбор и не хотела бы учиться в ни в каком другом месте. Я знаю, что периодически в прессе возникают разговоры о том, что институт нужно закрыть, что он производит лишних людей, и, конечно, такие проблемы есть. Однако у меня такой характер, я учусь от противного, делаю все наоборот, поэтому для меня Литературный институт был не только местом, где я видела, как должно быть, но и в чем-то он иногда был образцом того, как не нужно. Это для меня была замечательная школа. А мой мастер, Александр Евсеевич Рекемчук, был просто невероятным и очень важным для меня человеком и другом. Сочетание Оксфорда и Литературного института, возможность сравнить, возможность быть и там и там дает невероятную возможность увидеть два совершенно разных мира, которые в контрасте отражают не только свои сильные стороны, но и свои слабости. Что касается Оксфорда, то мне, конечно, страшно неловко, потому что в сентябре в Москве увидела своего однокурсника из Гарварда, которого я не видела уже много лет, вообще не ожидала, что он сейчас работает в Москве, он подошел ко мне, мы поговорили о книге и он сказал: «Боже, я даже не знал, что ты так ненавидела Оксфорд». Конечно, это совершенная неправда - потому что я люблю его! Но люблю очень сложной любовью. Это волшебное место, жизнь в котором совпала со многими переломными событиями моей жизни, и радость, боль и волшебство в моих воспоминаниях об Оксфорде неотделимы друг от друга. К тому же, возможно, у меня было бы  несколько иное мнение об Оксфорде, если бы я не занималась там студенческой политикой. Политика всегда связана с тем, что ты видишь изнанку мира, которую мы не видим обычно. Ты понимаешь, как все работает, что у многих вещей есть какие-то скрытые механизмы и причины, которые лучше не обнажать. Некоторая горечь, которая есть в моих главах про Оксфорд, связана именно с тем, что, будучи президентом студенческого сообщества колледжа, я видела многое, что обычно не видят другие. Тот волшебный мир с мантиями, вечерними платьями, дверью, заходя в которую, ты попадаешь в совершенно в другой мир, действительно есть в Оксфорде, и я не пыталась отнять этого, просто я видела его и другим.

У всех известных писателей, выпускников Оксфорда, в текстах воплощен главный лейтмотив, связанный с Оксфордом — у Толкиена, Льюиса, Роулинг, хотя Роулинг училась в Эдинбурге, Хогвартс схож с моделями Оксфорда и Кембриджа. Там всегда присутствует мотив двери, заходя в которую ты меняешься сам и попадаешь в другой мир. Например, Алиса в Стране чудес, становясь слишком высокой или слишком маленькой, пытается пройти в эту дверцу. В «Гарри Поттере» двери символизируют некое транзитное состояние, и, мне кажется, что я тоже пыталась передать этот переходный мир, где ты не знаешь, кем ты являешься, но, проходя через какие-то этапы, ты начинаешь лучше понимать себя. В случае с моей героиней это, наверное, разочарование.

Одним из главных мотивов моей критики является феномен Social Networking. Это действительно то, что меня больше всего поразило, потому что до того, как я приехала в Оксфорд, я не слишком часто сталкивалась с феноменом общения ради заведения контактов, связей. Наверное, сейчас я воспринимаю это гораздо спокойнее, но, когда я приехала туда, желая найти друзей, найти родную душу, найти кого-то, с кем бы мы понимали друг друга с полуслова; но все, через что я проходила в начале - это были постоянные встречи по стандарту: пара вопросов, и обмен визитками, следующий. Постепенно, конечно, стали складываться уже и настоящие дружеские отношения, и, конечно, я понимаю, что общение с друзьями и общение профессиональное – это не одно и то же. Но все-таки я думаю, что Social Networking – очень неоднозначное явление. Именно оно, в большей степени, чем сам университет, было моим объектом критики. 

 — Чувствуете ли вы, что  в литературу пришло новое поколение писателей? Полина Жеребцова, Александр Снегирев, Анна Козлова, Вы –  плеяда тридцатилетних авторов, которые совсем по-другому относятся к бэкграунду 90-х и советскому времени.

 — Да, мне кажется,  мы можем говорить о новом поколении писателей. Те авторы, которых вы назвали, мне очень интересны. У Снегирева нравятся романы «Вера» и «Нефтяная Венера», о последнем я недавно написала академическое исследование. Понравился роман Анны Козловой «F20» и ощущение диалога с тем, о чем пытаюсь говорить я сама. Я не столько  роман сейчас имею в виду, сколько рассказы из цикла «Жизнь на взлет», в которых я поднимаю тему биполярного расстройства – Козлова же говорит о шизофрении. Вообще, тот факт, что русская литература стала говорить о душевном здоровье, о психических проблемах, об измененном видении мира, мне кажется очень важным. Есть писатели – мои ровесники: Вячеслав Ставецкий, Глеб Диденко, Антон Секисов, Алиса Ганиева, Моше Шанин. Если попробовать найти что-то общее у всех нас, то, наверное, это смелость в обращении с географией и в том, как мы понимаем пространство. Например, Алиса вводит в русскоязычную литературу пространство Северного Кавказа с его речевыми особенностями, с его укладом жизни, с его традициями, которые кажутся нам совершенно удивительными и, казалось бы, чуждыми. Она разбивает границы между нашим миром и, условно, другим. В новом романе Арслана Хасавова «Лучшая половина» речь идет о Сирии и для его главного героя, который перемещается и участвует в молодежном бунте здесь, уезжает на войну в Сирию. Это все для него является единым, неделимым целым, частью его саморазвития. Моше Шанин - казалось бы, совсем другая история. Он придумал свой микромир и исследует его жителей. В этом есть сочетание Кафки и Шукшина, мне кажется. Тем не менее, это тоже работа с пространством. «Нефтяная Венера» Александра Снегирева – это исследование российской идентичности через тему нефти. У Анне Козловой же - исследование мира душевнобольных людей – это тоже параллельное пространство и настоятельная попытка признать его частью нашего мира, разбивать границы между собой и, условным «другим». 

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ

Разговор. Александр Генис.

Диана Дельмухаметова поговорила с Александром Генисом о новых формах подачи текста в эпоху фейсбук, мировом писательском кризисе, опыте работы в «Плейбой» и «пророчествах» Владимира Сорокина.

Разговор. Вадим Дуда.

Главный редактор It book Екатерина Врублевская и директор Всероссийской государственной библиотеки иностранной литературы Вадим Дуда поговорили о важном. Практическая сторона вопроса – эффективность работы современной библиотеки и ее пространство. Романтическая – бумажная книга, хорошие времена и большие надежды.

Разговор с Анной Козловой. О национальном герое, сексе и Звягинцеве.

Анна Козлова пишет романы — на современном фейсбучном русском, о людях, которые пользуются айфоном, смотрят порнофильмы и ходят в бары в Камергерском. Есть среди её героев и те, что страдают шизофренией, и те, что носят джинсы, затянутые на талии черным ремнем, и заправленную в джинсы ковбойку — усохшие, с пергаментной кожей лифтеры и состарившиеся работницы Союзмультфильма. Героев Козловой — таких неподдельно разных — объединяет мир нетрезвой, растрепанной России. Страны, как бы это правильней сказать, с «чертовщинкой», с неистребимым шлейфом карнавальности и абсурда.

Разговор. Александр Потемкин.

Сергей Шпаковский поговорил с Александром Потемкиным, автором романа "Соло Моно". Коротко и ясно. Читаем.