Проект It BOOK сейчас на реконструкции, но мы оставили текущую версию открытой для вас  

Первая любовь Ильича Рамиреса Санчеса

26.10.2017
Текст: Сергей Петров

В октябре 2017 года тридцать российских писателей и журналистов отправили обращение в ЕСПЧ с просьбой освободить революционера Ильича Рамиреса Санчеса, известного так же, как Карлос Шакал. Среди подписавшихся: Александр Проханов, Эдуард Лимонов, , Исраэль Шамир, Игорь Молотов, Герман Садулаев, Сергей Петров и многие другие. В конце года издательство "Питер" готовит к выпуску книгу Игоря Молотова "Мой друг Карлос Шакал". К этим событиям и грядущему дню Великой Октябрьской революции один из подписантов, Сергей Петров, достал из закромов свой рассказ "Первая любовь Ильича Рамиреса Санчеса".

Париж, 1997.

1

Осенью он всегда старался выбрать именно эту кабину. За её решётчатым окном, меж раскоряченных ветвей древних высоких платанов был особый просвет, через него отчётливо виднелась урна. Обычная парижская урна, зелёная, как кипарис, она стояла на другой стороне улицы Санте, прилипнув к бордюру у пешеходной зебры. Когда дул сильный ветер, и сухие листья неслись по тротуару, какая-то часть лиственного потока вдруг резко отделялась, опоясывала урну змеёй и ныряла в её жерло. Он восхищался этим трюком, другие, что следователи, что клиенты, – нет. Они просто не видели его змеи. Следователи недоумённо пожимали плечами, а клиенты замечали корректно: это всего лишь листья, месье Жак, что там дальше по делу? Кретины.

Ильич это видел, не врал, но эстетического восторга не разделял Ильич.

- Ты восхищаешься, - сказал он и в этот раз, - потому что сам, как змея. Старая и коварная вьетнамская змея.

- Да-да. Я, старая вьетнамская змея, и я ещё раз шиплю тебе: хорошенько подумай, прежде чем решать. У неё нет достаточного опыта. Она не потянет защиту такого клиента, как ты.

Ильич доедал второй брикет мороженого. Жак не первый раз приносил ему мороженое, а инспекторы тюремного конвоя подозрительно наблюдали, насколько странно влияет холодное лакомство на этого узника. Возвращаясь в свою одиночку после свидания, тот шествовал бодрее прежнего, весело бормоча что-то под нос, и глаза его, когда озирался по сторонам, сверкали озорным блеском. Наверняка этот Жак что-то подмешивает туда, говорили они. Пора бы проверить, пора поставить на место этого типа. Но всякий раз, когда он появлялся, улыбающийся, пахнущий дорогими духами, с неизменной сигарой во рту, они терялись. Им оставалось лишь рассеяно улыбаться и подхалимски тявкать: добрый день, месье; рады видеть Вас, месье.

Жак Вержес, знаменитый адвокат террора, защитник камбоджийского диктатора Пол Пота и других экстравагантных типов, заметив его появление, они вытягивались в струну и забывали о своих намерениях. Внешне добродушный, улыбающийся краешком рта полу-вьетнамец, полу-француз, он вселял в них ужас. Почему? Не могли дать чётких объяснений. Он защищает дьявола, дьявол защищает его. Так, наверное. Вержес получал свой жетон с номером кабины, и тихо уходил, теряясь в полумраке тюремного коридора, неся в одной руке саквояж, а в другой – пакет с мороженым. С мороженым, насквозь пропитанным виски.

- Отлично, Жак! - Ильич смял обёртку и швырнул на подоконник. – Мороженое великолепно. По вкусу оно, почти, такое, как я ел, - на мгновение он задумался, - двадцать девять лет назад.

- Двадцать девять? – удивился Вержес. – Ты помнишь вкус мороженого, которое ел двадцать девять лет назад?

- А что тут такого? Если ты способен увидеть в самых неожиданных местах змею, почему я не могу помнить давнего вкуса?

Вержес давно знал чудака Ильича, знал, насколько точна и вместительна его память. О многом помнил этот чудак. О многом, кроме опасности. Именно поэтому, Ильич, пламенный революционер и враг мирового капитала, так глупо обнаружил себя в Судане в девяносто четвёртом. Не помня об опасности, он громко веселился в мусульманской стране, и спецслужбам не составило труда выйти на его след, схватить и бросить сюда, в эту старую и мрачную парижскую тюрьму Санте.

- По форме оно напоминало микрофон, - продолжал Ильич, изобразив ладонями что-то вроде магического пасса, - небольшой микрофон, похожий на те, что стояли в штаб-квартире ПАСЕ в семьдесят пятом…Оно было запредельно вкусным, Жак. Облитое шоколадом, обёрнутое в фольгу, на деревянной палочке. Я ел его в Москве.

Вержес грустно усмехнулся.

- Запредельно вкусное? Пропитанное русской водкой?

- Нет, - качнул головой Ильич, - скорее оно было пропитано любовью. Первой моей любовью, Жак.

Он опустил взгляд в пол, и Вержес понял: сейчас понесёт.

Ильич, Ильич Рамирес Санчес, Карлос Шакал, рыцарь революции для одних и страшный террорист для других. Что же ты учудил, мать твою? Я дружил с тобой, я был адвокатом твоей жены, я укоротил ей срок, а ты … выкинул скверную штуку, похлеще суданской. Решил поменять адвоката. Меня поменять, перед которым трепещут суды и журналисты, и на кого? Какого чёрта вообще я пришёл к тебе с выпивкой и слушаю тебя? Рассказывай теперь свои истории этой молодой дурочке, причём здесь я?

И всё же Вержес не спешил покидать его. Может, потому, что не было сегодня никаких дел, а, может, и по другому – как рассказывал Ильич, не умел рассказывать никто, даже он сам. Прикипел.

…- Я приземлился туда в августе шестьдесят восьмого и сразу понял: нет в этом мире города прекраснее. А ведь я жил не только в Каракасе, я жил Лондоне. И думал, мать твою, что видел мир. Но Москва…

Сплошной свет везде – вот моё первое ощущение. Он падал с небес, исходил от лиц советских людей, его отражали крыши и купола церквей.

Первый день, Жак. Я только что приехал в гостиницу. Вообще-то студенты её называли по-другому, странноватым словом «общага», но я долго не мог привыкнуть к этому названию. Мне дали просторный номер, там было два огромных окна, одно из них выходило на Ленинский проспект, сторону солнца. Я по нему и доехал туда, по Ленинскому, из аэропорта Внуково. Смеёшься? По какому же проспекту должен был приехать в Москву Ильич, да? О, не смейтесь, месье Вержес! Все иностранцы тогда въезжали в столицу Советов по Ленинскому проспекту. Я бросил свои вещи, запер дверь и сразу же пошёл бродить. И когда дошёл до проспекта и остановился у светофора, передо мной на небольшой скорости проехал кортеж из четырёх длинных чёрных машин, в окружении копов-мотоциклистов. Стекло одного из авто опустилось…Знаешь кого я там увидел? Я увидел Фиделя, Жак! Он даже помахал мне рукой, молодой и весёлый, клянусь Аллахом! Ну, не только мне, конечно. Он помахал всем советским людям, которых увидел.

Я присматривался к ним весь этот день. Когда шагал по улице, когда спускался в метро, когда ехал в вагоне, сидя на пухлом сидении из коричневой кожи.

Старики и дети, взрослые мужи и дамы в тот день были для меня как-то не в счёт. Я изучал молодёжь. Я сравнивал их с солдатами армии, многие из них были одеты не то, чтобы в одинаковые вещи, но … одинаково, одинаково просто. Парни в брюках и рубахах с закатанными по локоть рукавами, а девушки - в легких ситцевых платьях. Они, если ехали вместе, то держали друг друга за руки. Молодые и счастливые, будто соскочившие с пластинки ранних «Битлз» …

Ильич тяжело вздохнул, взял с подоконника скомканную обёртку, положил на колено и принялся разглаживать.

- В тот день она и ела мороженое, - рассеянно пробормотал он, - как оно называлось?… Эксимо, кажется? Пожалуй, что так … Я увидел её, выйдя из метро. Мощное величие серого дома-библиотеки Ленина, грандиозные каменные колонны, всё это наверняка бы контузило меня, не появись передо мной она…

Тонкая и темноволосая, волосы забраны кверху, чёлку трепетал ветер. Она стояла, одетая в такое же ситцевое платье, как и те советские девчонки из метро. Единственное, что отличало от них, так это солнцезащитные очки, модные и, кажется, британские. В руках у неё было по эксимо. Одно она ела, а второе было нетронутым, запечатанным в фольгу, мороженое-микрофон.

Я сказал ей «привет».

Опустив очки на кончик носа, она улыбнулась так, как не улыбнулась бы ни одна самая восхитительная актриса. Я взглянул в её глаза. Она сняла очки и больше их не надевала.

Анья. Меня зовут Анья. А как зовут тебя?

Сколько радости и света я увидел в этих глазах, Жак! Я сразу всё понял. По крайней мере, про себя. Я понял, что пропал. И я готов был пикировать в туннель этой пропасти вечно.

Я жду одного человека, - сказала она, протягивая мне эксимо, - но, вероятно, он уже не придёт.

И я взял. И неожиданно для себя робко представился – Ильич, Ильич из Венесуэлы.

Она засмеялась. Её смех был так звонок, это был первый смех не дуры в моей жизни. Прошлые мои девки, по сравнению с ней, хохотали просто омерзительно.

Анья смеялась над моим русским, надо мной, над моей шевелюрой, но это был добрый смех, Жак, она взяла меня за руку. Она сказала мне, хочешь, я угадаю, куда ты хотел пойти, выйдя из метро? И, конечно же, угадала.

…Мы спустились в подземный переход, вышли к Александровскому саду. Молодым симпатичным барином разлёгся он вдоль Кремлёвской стены. Барином, принявшим большевистскую власть, ведь советского в саду было не меньше, чем деревьев, это точно.

А ещё там стоял обелиск. На нём были высечены фамилии философов-революционеров. Маркс, Энгельс, Бакунин, Бебель, Плеханов, Прудон. Очень много фамилий.

… Ты знаешь, недавно я вспоминал об этом обелиске. Чем чёрт не шутит, может, высекут когда-нибудь на нём и моё имя, а?

Однако тогда я об этом не думал. Люди ведь были куда интереснее! Их было очень много. Плотный людской поток брал своё начало у обелиска и утекал будто влево, теряясь вдали, среди зданий красного кирпича.

- Это очередь в Мавзолей, - объяснила мне Анья.

Африканцы, латиноамериканцы, индусы, китайцы... Но больше всех там было русских.

Мы шли к Мавзолею не меньше часа, это точно, но я не заметил, как прошёл этот час. Могила Неизвестного солдата, ворота Александровского сада, поворот, Красная площадь, и вот он, Мавзолей – моя Мекка, гранитная гробница, стражники у массивных дверей. Я вспомнил о Древнем Египте. Когда мы зашли внутрь и спустились по ступеням, стало темно и холодно. Тихая музыка играла там, и был он, первый Фараон Советского царства, покоился в низине, в деликатном электрическом свете. Я смотрел в его лицо, я думал: как жаль, что ты успокоился так рано, ведь много ещё зла в этом мире, а твой огонь потух на полпути. Великий и храбрый Прометей Революции.

Я бы простоял там вечность. Но людской караван не мог прекращать своего движения, Вождя спешили увидеть все мои новые братья, его внуки. Меня разбудил недовольный взгляд какого-то рыжего парня. Худой и высокий, в коричневом пиджаке, он стоял метрах в трёх от нас. Что встал? – будто бы говорили его глаза. – Ты единственный гость Ленина?

Анья тронула меня за локоть.

Пойдём! – прошептала она.

Мы поднимались по ступеням, а в голове моей продолжала крутиться мысль о несправедливости окружавшего СССР мира, о том, как преждевременно потух его огонь. Когда же мы вышли на воздух, к высоченной кремлёвской стене, я вдруг явственно осознал, что зажгу этот огонь снова. Я ещё не знал, когда, где и как, но то, что он будет зажжён мною, в этом не оставалось сомнений. Сomon baby light my fire, отозвалось лондонское эхо в моей голове.

У вас слушают группу Doors, Анья?

Нет. Я не знаю такой группы.

А The Beаtles?

Они мне нравятся. Их, правда, мало кто знает у нас. Но это, я думаю, - пока. Мне привозил пластинку папа, он – дипломат, он часто бывает за границей. Но, ты знаешь, у нас есть певец, который затмит The Beаtles. И, мне кажется, он тебе непременно понравится.

Кто это?

Не забегай вперёд. Скоро ты узнаешь всё.

По серым булыжникам, один к одному, огромным ковром устилавшим Красную площадь, мы отправились гулять дальше. Мимо Лобного места и памятника Минину и Пожарскому, к Москва-реке…

… - Ты трахнул её в тот вечер? – не выдержал Жак.

Ильич будто не услышал его. И Жак поймал себя на мысли, что никогда не видел своего друга таким. Его лицо, или серьёзно-свирепое (типичная физиономия замышляющего решительный бой команданте), или же, напротив, весёлая физиономия беззаботного и удалого мучачос, сейчас оно было совершенно иным. У решётчатого окна сидел инфантильный романтик. Поэт, погружённый себя. Свободный от быта и мрака социума поэт, пленённый любовью мальчик.

- Прекрасные дни. Зелень московских бульваров, широкие улицы, кинотеатры, музеи – всё это в моей памяти – яркий, стремительный калейдоскоп…

У нас с ней был любимый троллейбус, двенадцатый номер. Мы ездили иногда в нём вечерами. Он отчаливал от Белорусского вокзала, а конечной остановкой был огромный советский парк ВДНХ.

Когда двери захлопывались и наш корабль отправлялся в путь, водитель (мы с Аньей называли его капитаном) начинал говорить в микрофон.

Он приветствовал нас, как добрый хозяин. Он предлагал забыть об усталости дня и улыбнуться. И начинал рассказывать истории.

Они были смешными, истории из его жизни, или просто анекдоты. Хохотал весь троллейбус, хохотал и я, хотя не понимал и половины. Скорее, это происходило от счастья. От того, что рядом со мной была Анья, а окружали меня весёлые и приветливые советские люди.

А капитан всё говорил, не умолкая, и даже забывал объявлять остановки.

Когда же аудитория иссякала, когда салон оставался почти пустым, капитан замолкал. В эти мгновения он развлекался тем, что неожиданно увеличивал скорость. Ехавший прежде медленно, троллейбус вдруг начинал нестись по вечерней Москве кометой, пронизывая размашистые проспекты. Светят фонари, машин почти нет, дома и деревья по бокам, белые бордюры, красные флажки на столбах, почти на каждом – лик Ленина.

Если были в такие моменты в троллейбусе ребята, для них эта езда превращалась в праздник. Они уходили на заднюю площадку, брались за поручни и, приподнявшись, как на брусьях, поднимали ноги. Я и сам так попробовал однажды. Настоящее ощущение полёта, Жак. Сейчас уже вряд ли такое получится.

…Вержес достал из саквояжа коробку с сигарами и, раскрыв её, положил на стол.

- А как ты с ней разговаривал, Ильич? По-английски? По-испански?

- По-русски, Жак. Меня ему учил отец. Ещё в детстве. Я даже читал на русском языке кое-что из Маркса и Ленина. Но с Аньей я с каждым днём понимал его всё лучше. С Аньей я научился по-русски думать. Мне кажется, я до сих пор так и думаю. По-русски. Наотмашь, без условностей.

Как-то раз, в этом самом троллейбусе, мне вдруг вспомнилась звезда. И она не висела на небе, она была на Земле. Я увидел её ещё в первый день, когда мой самолёт снижался над Москвой. Звезда, огромная звезда, она была будто вбита в город.

Что это?

Сидевший рядом со мной негр только развёл руками.

Но, Анья, моя Анья, она – не тупой безмолвный негр. Она знала всё!

Наверное, ты увидел Театр Советской армии! – ответила она.

И мы пошли туда на следующий вечер.

Театр. Советской. Армии! Я не помню, о чём там было, но на сцену в этом спектакле выезжали танки! Настоящие танки! Тяжёлые! С красными звездами на башнях! В каком ещё театре мира выкатываются на сцену танки, Жак?

А когда мы вышли из театра на улицу и остановились (Аня замешкалась, отыскивая что-то в сумочке), в свете фонарей я увидел маленького сверкающего оленя, застывшего в прыжке. В этом полумраке он смотрелся как мистический персонаж из русских сказок. Отбрасывая серебристые лучи, не меняя позы, он плыл в нашем направлении. И вот, рядом с нами возникла огромная чёрная машина.

«Зря я притащил ему это мороженое», - решил Вержес.

- Запряжённый олень?

- Нет. Всего лишь олень на капоте, Жак.

Из авто вылез высокий мужчина в клетчатом пиджаке. Анья окликнула его, и плечи пиджака дёрнулись. Сощурившись, мужчина посмотрел в нашу сторону и громко хлопнул вдруг в ладоши.

Ба! – воскликнул он. - Гражданка Морозова!

Он подошёл к нам, легко приобнял её, а потом повернулся ко мне.

Экий у тебя кавалер! Вы откуда у нас, молодой человек? Тбилиси? Ереван?

Анья засмеялась и, назвав его по имени, сказала, что я прилетел из Каракаса. А зовут меня – Ильич.

Ильич?

Он открыл рот и сделался похожим на удивлённого ребёнка.

Ильич Рамирес Санчес, - представился я. - Член молодёжного крыла Коммунистической партии Венесуэлы.

Протянув руку, он сжал мою ладонь и пристально вгляделся в лицо.

С таким именем Вас, должно быть, ждёт непростая судьба…

Он махнул рукой в сторону машины. Водитель, увидев воздетые к небу четыре пальца, проворно выскочил наружу. В руках у него были книги.

Наш собеседник проворно извлёк из недр пиджака авторучку и подписал каждую.

Новый сборник моих стихов. Родителям и тебе, - сказал он Анье, протянув три книжицы, - а эту – нашему венесуэльскому другу…

Весело подмигнув, человек в клетчатом пиджаке похлопал меня по плечу. Потом сказал ещё что-то Анье и сел в машину.

«Герою-Ильичу от советского поэта Евтушенко», - вот, что было написано в моём экземпляре.

Анья поведала мне, что сеньор Евтушенко – один из самых известных советских поэтов. Подобно западным рок-звёздам, он собирает на своих выступлениях стадионы. Где это было, чтобы поэты собирали целые стадионы? А? Месье Вержес!

… Ильич свернул этикетку в длинную плотную полоску, загнул её концы, и мигом соорудил пистолет.

- Пух! – выдохнул он, наведя «пистолет» на Вержеса.

И продолжил.

- Мы виделись часто. Каждый день, через день, иногда через два – не реже. Идём, бежим, её рука – в моей. Мне было девятнадцать, и я уже раз тридцать был, как не девственник. Но, вот какое дело, старина. Её образ затмевал похоть. Её лицо, с озорной чёлкой на лбу, оно было столь чистым и первозданным, что мне казалось, схвачу я его ладонями, осыплю поцелуями, и оно превратится в прах. Я боялся потерять её, Жак. И за час, два, за вечер нахождения с ней рядом я испытывал такое ощущение, которое перекроет любую похоть. Я перерождался из растленного латиноса в простого советского паренька. Ведь это на Западе, «любить» - синоним слова «трахать». «Я любил её всю ночь», «я полюбил её в лифте», так пишут в западных романчиках, верно? А любить – ведь это совершенно другое, Жак. В девятнадцать лет я понял это, в девятнадцать.

… Мы встречались днем, часа в три или четыре. И были вместе допоздна. Я провожал Анью к подъезду. Она целовала меня в щёку, я прикладывал её ладонь к своим губам. Она заходила в свой дом.

И вот однажды, я не успел поцеловать её руки. Из распахнутого окна самого верхнего этажа на нас обрушилась музыка. Это даже не музыка была, это нельзя назвать музыкой в обычном её понимании, нет. Хриплый и громкий мужской голос, страстный и будоражащий, разрывающий окружающую тишину. Голос, усиленный дребезжанием расстроенной гитары.

Вот! – воскликнула Анья. – Тот самый певец, я говорила тебе о нём, помнишь?

Я вспомнил её слова на Красной площади, когда мы выходили из Мавзолея. Как она была права! Этот русский певец, он, конечно же, был круче «The Beatles». Он затмевал и «битлов» и «роллингов». Он уничтожил тогда любимых «The Doors» и порвал мою душу на мелкие кусочки. Он вручил мне жизненный девиз и подарил слова, которые всплывают в моей памяти до сих пор. Особенно в моменты нерешительности или страха.

А перед нами всё цветёт,

За нами всё горит,

Не нужно думать – с нами тот,

Кто всё за нас решит!

 


Весёлые, не хмурые

Вернёмся по домам,

Подруги белокурые

Наградой будут нам…

 


Что? Не понял, Жак? Это по-русски, старина, по-русски.

Годы спустя, стреляя в тех, кто устраивал на меня засады, паля по мишеням в палестинских тренировочных лагерях, я хрипел её про себя. Солдат всегда стреляет с песней. Стрелять без песни – совершать банальное убийство. Или тратить патроны впустую.

Ильич резко скомкал свой бумажный пистолет и метнул в урну.

- Два месяца прошло у нас так – в прогулках, с театрами, бульварами и троллейбусом, эксимо и пузатыми аппаратами с газированной водой. А потом наступили холода, Жак. Часто стал лить дождь, и в один из тех промозглых дней она пригласила меня к себе.

Странное ощущение прокралось в мою душу. Казалось бы – радуйся! Ведь приглашение домой, знакомство с родителями – не знак ли это, что отношения ваши текут в правильном русле? Но тревога кольнула моё сердце, и голос её не совсем обычно звучал в тот раз – дрожаще, дребезжаще, тревожно…

Мой папа просил … тебя с ним познакомить.

Папа…

Он сидел за массивным столом в гостиной. Всё было массивным в их квартире: высокие потолки и окна, кресла и шкафы. Портреты на стене, в огромных рамках из лакированного дерева. Ленин, Сталин, Брежнев, давний министр иностранных дел Молотов. И ковёр во всю стену напротив – медвежата лазают по сваленному дереву. Сам папа тоже был массивен. Высокий, крепкий, белая рубашка и галстук, крупные и продолговатые у него были ладони. Как лопасти вёсел.

Он бросил на меня подозрительный взгляд. Но потом, словно проснувшись, подозрительность с его лица вытолкала улыбка.

Маша! – закричал он. – Быстрее же неси утку! Ребята голодные, ребята с улицы пришли…

В гостиной появилась мать. Такая же тонкая, как Анья, и темноволосая, она двигалась грациозно, несла в руках большое блюдо с запечённой в яблоках уткой.

Анья была очень похожа на мать. На отца же – нисколько. Тот был курнос и светловолос, с намечающейся лысиной, и взгляд довольно колючий. А мать и Анья, обе темноволосые, прямой нос, большие глаза, и в них океан теплоты. И ещё. Что у той, что у другой была длинная, очаровательная шея. Такая, знаешь, Жак … как у Нефертити.

Мать звали Марией. Отца…Я не запомнил даже, как звали её отца. Когда мы сели за стол, он развернулся, и, наклонившись, открыл дверцу небольшого холодильника. В его руке появилась запотевшая бутылка водки.

Со слезой! – весело произнёс отец и поставил бутылку на стол.

… Мы разговаривали о разном. Вопросы задавала в основном мама. Она смотрела на меня с искренним интересом, как мои земляки взирали бы на белого медведя, внезапно очутившегося на улицах Каракаса. Отец больше сыпал какими-то пословицами. И усиленно разливал по рюмкам. Анья молчала.

Мы сидели рядом, едва касаясь локтями. Я чувствовал её тепло. Не тепло даже, жар. Очутись между нами эксимо, оно бы растаяло тут же, непременно. Но вряд ли это можно было назвать жаром любви, старина. Анья была молчалива, как никогда. И я почуял неладное.

Мама достала альбом с фотографиями, толстую книгу, обшитую бахромой. Анья-младенец, Анья в детском саду, Анья в белом школьном фартуке, косички, звездочка на груди; Анья постарше в пионерском галстуке. Много фотографий, как мне хотелось в тот момент взять её за руку!

А вот – дружеский пикник …

Услышав эти слова, Анья выхватила из моих рук альбом и захлопнула.

Щёки её заполыхали алым.

Мама! – нервно вскрикнула Анья. – Довольно! Я же просила…

Но она закрыла свой альбом не вовремя. Она не успела его закрыть. На той фотографии была лесная лужайка, и горел костёр. Сидели и стояли какие-то люди. Мама, отец Аньи, какой-то бородатый мужчина с гитарой. Анья сидела у огня, улыбаясь, она показывала большой палец. А по ту сторону пламени полулежал парень. Волнистые волосы и наглый взгляд, я его сразу же узнал. Это был тот самый тип, что смотрел на меня в Мавзолее. «Вероятно, он не придёт», - вспомнил я её слова у библиотеки.

Может, пора подать чай? – обронила мать.

Да уж, пора! – подтвердил отец.

Женщины ушли на кухню с тарелками в руках, и подозрительность на лице отца заняла привычное место.

Ты увидел того парня на фото? - спросил отец. – Разумеется, увидел. Они дружат три года. Перспективный парень. Отличник, красный диплом, лейтенант КГБ. Я знаю его отца, мы вместе учились в институте, вместе работали на Кубе. Так вот …

Отец разлил по рюмкам остатки водки, и мы выпили.

Её место здесь! – произнёс он сухо. - С ним. Они повздорили недавно. Ты, наверное, в курсе. Но милые бранятся, только тешатся, так у нас, у русских говорят…

Я сидел и не знал, что мне предпринять. Вскочить и заявить: давайте спросим у Аньи? У вас самая свободная страна в мире, так какого же чёрта вы устраиваете в ней рабство?

Но напротив меня сидел её отец. И дело не только в том, что с детства меня учили относиться к старшим с уважением. Отец Аньи был больше, чем старшим. Он являл собой старшего советского товарища, апологета жёсткой дисциплины, чьи приказы товарищи младшие должны выполнять беспрекословно.

Разве КГБ работает не по всему миру? – спросил я осторожно.

Отец согласно кивнул.

Да. По всему. Но Игорь будет работать в Москве.

Понятно.

Это было последним моим словом, произнесённым по-русски в тот вечер.

Я слышал, что в своём университете ты познакомился с ребятами из Палестины? И вы вынашиваете довольно смелые планы? Поехать туда, бороться с Израилем, верно? Очень благородно, очень. Но причём тут моя дочь?

Эти слова прошибли меня похлеще электрического разряда. Откуда ему известно про Палестину? Кто сказал? Анья сказать не могла, она не знала. Так кто же?

Я открыл было рот, чтобы объяснить ему, что разговоры – не больше, чем разговоры. Что ради его дочери я готов забыть их все. Что самое главное сейчас для меня – это она, Анья.

Но он будто бы читал мои мысли.

Любовь ослепляет, Санчес. Однако потом слепота проходит. И человек прозревает …

Эти минуты, сколько их было – десять? двадцать? тридцать? – все эти минуты я презирал себя, Жак. Знаешь, за что? Я превратился в растерявшегося малыша, который был сильно расстроен, а потом вдруг успокоился. И решил, что мама всё сделает как надо. Такой мамой была в тот момент Анья.

Я понимал, что весь этот разговор прекрасно слышен ею из кухни. Что она выйдет и скажет отцу, что любит меня. Меня, Ильича Рамиреса Санчеса, а не того рыжего типа! Пусть он перспективен, благороден даже, хороший офицер. Но любит-то она меня!

Анья вышла с большим, украшенным рисунком розы, чайником в руках. Поставив его на стол, села на своё место. Потом появилась мама и принесла большой торт.

…Остаток того вечера мы просидели молча. Анья не обронила ни слова. Она даже не посмотрела на меня. Минута-другая-третья, отец зевнул и произнёс как бы невзначай:

Метро скоро закрывается.

Эти слова прозвучали приказом.

Я поднялся во весь свой прекрасный рост и сказал: «Адьеос!».

До двери меня проводила её мать.

… Не очень весело жилось мне в последующие дни, Жак. То была целая череда пасмурных дней, что сливалась в один - долгий и грустный.

Я бродил по тем же московским бульварам, подняв воротник плаща и нахлобучив на глаза шляпу. Горы листвы под ногами, жёлтой и оранжевой, непременно мокрой листвы. Но мне это было нипочём. Крепкие остроносые сапоги на каблуке – объект зависти моих советских друзей из университета, в них можно было ходить даже по болотам.

Я бродил один и только один. Бродил и думал о ней. Почему было так хорошо? И почему вдруг стало плохо? Почему всё так вот взяло и рухнуло? Ведь я любил её, она – меня. Почему? Эти вопросы терзали меня ежедневно.

… Однажды, дня за три до Великого праздника Революции, я прогуливался по Суворовскому бульвару. Моросил дождь, капли-иглы вонзались в поля моей шляпы и покалывали лицо.

Но с чего ты решил, что она тебя любила? – подумал я вдруг. – Ты говорил ей об этом? Нет. Думал. Но не говорил. И самое главное… Она! Она тебе хотя бы раз об этом сказала? ... Ах! Да! Ты же чувствовал! Но ты - взрослый мальчик! Ты знаешь, что чувство без слова – это даже не заявление о намерениях.

Ей нравилось гулять с тобой. Ты просто был ей интересен, как человек с другой стороны Земли. Причём же тут любовь, а, старина Ильич?

Когда мне открылось это, дождь прекратился. Я вышвырнул тоску и загнал любовь в подполье. Шаг мой сделался бодрым. Я пересёк узкую проезжую часть и окунулся в лабиринты московских переулков. Вскоре меня вынесло к зданию какого-то кинотеатра.

Во всю стену висел плакат. Всадники в пыли, взрывы и роллс-ройс с открытым верхом, в котором сидели четверо героев с револьверами. «Новые приключения неуловимых, - прочитал я, - премьера».

Кино! Вот, что мне нужно! Сесть в тёмный зал и отдаться пальбе во имя революции! А пальба должна была быть именно такой! Те ребята, с плаката, они были в треугольных шапках со звёздами.

В моём кармане лежали деньги. Много денег. У меня никогда не было их мало. Но для того, чтобы попасть внутрь, их было явно не достаточно. Огромная толпа стояла у входа в этот дом. Куча автомобилей, из них выходили хорошо одетые люди и быстро устремлялись к узкому проходу между остальными, что вёл к заветным дверям. Я продрался сквозь толпу, я оказался рядом. Но дальше? Дальше то что? А дальше стоял крепкий кордон советских копов. До меня дошло: это же не простой киносеанс, премьера, сеанс не для всех. А кто такой для этого спец сеанса я?

И всё же взгляд, острый как отточенный клинок, верный мой помощник, не дал мне вновь погрузиться в трясину давящей тоски.

В проходе появился суховатый высокий мужчина в клетчатом пиджаке, с дамой под ручку. Идя вперёд, мужчина улыбался и кивал в ответ радостным приветствиям. Я сразу же узнал его.

Сеньор Евтушенко! – заорал я во всё горло.

Ильич? – удивился он, остановившись. – Вот это встреча!

Двое копов расступились, и я выскочил в проход для избранных.

Вот за что я всю жизнь буду благодарен товарищу Евтушенко! Звучит не очень хорошо, наверное, но та помощь советского поэта была для меня важнее его стихов.

… Поищи в парижских магазинах видеокассету, Жак. Кто знает, может, продают? «Новые приключения неуловимых»! Это круче любого вестерна, поверь мне. Такого ни в Европе, ни в Штатах не снимают. Жаркий Крым и море, коварные белогвардейцы и лихие красные ребята, способные вчетвером одурачить всю армию барона Врангеля! … Самый крутой из них -кудрявый черноволосый цыган, он не расставался с гитарой. Своим пением цыган мог буквально усыпить целый кабак белогвардейских офицеров, а потом, выхватив два револьвера, перестрелять их к чёртовой матери ... О, он навсегда вселился в меня, этот советский ковбой в красной рубахе! На следующий же день я купил себе гитару. Ну, а пистолеты…Пистолеты, как ты знаешь, появились в моих руках позже. И всегда, когда я шёл на дело, в памяти моей всплывал образ ковбоя-цыгана и звучала песня русского певца с хриплым голосом. Песня о солдатах группы «Центр».

Я снова стал жить легко. У меня появились новые друзья. Мы часто ходили в Парк имени писателя Горького. Там был один забавный пивной бар, наливали чешское пиво.

… Лёгким движением Ильич соскочил с подоконника, подошёл к столу и достал из коробки сигару. Прикурив, он опустился на ввинченный в пол стул. Откинувшись на его спинку, он выпустил в потолок несколько колец табачного дыма.

- Снять бы этот калейдоскоп на плёнку, Жак! Какое бы получилось кино! Вот я, со своими друзьями, сижу в пивном баре, а вот – мой номер в общаге. Он полон девушек и парней, я стою, оперевшись о тумбочку с гитарой в руках, а за окном на домкрате поднимается огромная бочка с пивом.

И тут, точечные кадры сменяются роскошной перспективой! Самый центр Москвы, зима, хмурое московское небо и валит хлопьями снег. Снежинки падают, растворяясь в клубах пара, и на экране возникает огромный бассейн! Огромнейший бассейн в центре Москвы под открытым небом! Видел ли ты такое в каком-нибудь городе мира, старый ты мудак? Весь центр города, как на ладони: и Кремль, и Москва-река, кинотеатр «Ударник»! Двадцать градусов мороза, а люди свободно купаются в воде!

Я вёл весёлую жизнь, разгульную. Девушки липли на меня, какая там учёба! Мы пили и гуляли ночами напролёт. И я стал забывать о том, что в самом центре Москвы, на Котельнической набережной, живёт девушка по имени Анья.

…Выбраться бы отсюда. Её богу, сниму кино.

Два дня до наступления Русского Нового года. 28-декабря 1968-го года. Я возвращаюсь из похода по магазинам. В руках моих две сумки, наполненные бутылками с водкой, лимонадом, вином и шампанским. Слегка расстроен. Мне не удалось купить мандаринов. А их нужно было купить обязательно. Они – символ новогоднего стола. Так говорили мои русские друзья. Но я не нашёл даже апельсинов.

Я быстро поднимаюсь на свой этаж. Я иду по коридору. Он был длинным, этот коридор, идти совсем недолго, с полминуты, а то и меньше, но ноги мои делаются ватными. Отчего? Тяжёлый тулуп, подаренный другом Олегом из Томска? Или устал ходить по улицам? Быть может, очереди? Полумрак коридора делает его медленным, обкатив меня усталостью? Простуда? Я ни разу ещё не болел здесь, но – слякоть, подловатый какой-то «минус два», говорят – грипп.

Ни то, ни другое, ни третье...

Я подхожу к своей двери, вставляю в замок ключ и медленно поворачиваю голову.

В конце коридора большое окно. Свет устилает какую-то часть этого коридора, он не может осветить его полностью. Фонарь светит тускло, свет луны не ярок, ибо светит он сквозь толщу снежной стены.

А у окна стоит она. И в руках держит два апельсина.

С наступающим!

…- Ну! И ты?!

- Молчи!

…Никто не зашёл ко мне в тот вечер. Я не услышал ни единого шага и не единого стука в дверь. Были только она и я. Мы сидели на кровати, я целовал её руки и лицо. Она говорила быстро, сбивчиво и много.

Как ты мог уйти тогда просто так! Я так ждала, что ты скажешь! Но ты не сказал ничего! Почему? Ведь ты, такой сильный и романтичный, ты лучше всех, Ильич. Неужели спасовал?

Я ждала тебя каждый день. Я думала, что ты подойдёшь к подъезду моего дома, но ты не подходил. Я пыталась забыть тебя, но ты появлялся непрошенным гостем в моих снах. Чего тебе стоило прийти ко мне точно также въяве?

А он? Как же он?

Он приходил. Он приходил часто. Смотрел на меня своими масляными глазами. И уходил ни с чем. Отец говорил о тебе хорошо, он утверждал, что ты поступил правильно. Но я не верила ему. Это – НЕПРАВИЛЬНО! Меня будоражила одна и та же мысль. Если люди любят друг друга, почему они не могут быть вместе? Ведь мы же любили и любим, это понятно без слов! И мы вправе отстоять свою любовь.

Светила луна и шел снег. Мы разговаривали, мы целовались.

Ну! Что же ты? – шептала Анья.

И кружило меня от этих слов, как космонавта вертит в центрифуге.

Я задыхался от запаха её волос.

Шампанское, сказал я, сейчас будет шампанское.

Соскользнув с кровати как самая ушлая змея, Жак, я тихо выбрался в коридор и подошёл к окну. Сквозняк освежил меня. Я выкурил две сигареты «Ява».

Счастлив, - сказал сам себе, - конечно же – счастлив.

… Когда я вернулся, она уже спала с застывшей улыбкой на губах. Я накрыл её сибирским тулупом и, присев рядом, на самый край кровати, начал говорить.

Скоро меня здесь не будет, - бормотал я, – а ты останешься. Ты счастлива сейчас, ты и дальше будешь счастлива, ведь и не получится иначе, раз ты живёшь в самой счастливой стране. И он придёт к тебе, обязательно придёт, твой любимый парень. Он будет твоим и только твоим, и ты будешь его, ведь ты умеешь любить, умеешь любить по-настоящему.

И ещё. Твой отец прав, Анья. Он увидел мой путь. Он увидел то, о чём я только мог догадываться. Его слова в тот вечер, были как мощный прожектор, что зажегся в темноте внезапно и указал нужную цель. Конечно же, конечно, я могу взять тебя с собой. И ты согласишься, не может быть и сомнения. Но я слишком люблю тебя, чтобы предложить это.

Ты обязательно узнаешь, что будет со мной там, впереди. И поймёшь, что мой путь – он ради наших встреч, он во имя звезды театра Советской Армии, во имя нашего троллейбуса, во имя тебя, во имя того, чтобы как можно больше людей стали счастливыми.

…А потом, я будто сфотографировал своим взглядом её улыбку и положил фотокарточку во внутренний карман своего сердца.

2

- Месье? У Вас всё хорошо? Ваши кофе и коньяк, месье.

Вержес улыбнулся официантке краешком рта. Спасибо, милая. Ты, милая, свободна. Иди.

На улице было тепло, и он не стал заходить внутрь ресторана, обосновался на открытой терассе, удобно расположившись в плетёном кресле.

Отпив кофе, Жак открыл саквояж, достал из синего файла лист бумаги. Лист был усеян беспощадным печатным текстом, оттисками печатей и штампов разных форм и цветов. Вержес положил его перед собой.

… Он ушёл сразу же, когда в кабину, в сопровождении конвоира, явилась Изабель. Высокая худощавая изящная брюнетка, одетая в обтягивающие синие джинсы, белую сорочку и чёрный жакет. Волосы её были собраны, почти что на глаза падала чёлка. И как только Вержес увидел эту чёлку, то сразу же понял всё.

Изабель похожа на его Анну.

Чёрт тебя подери, Ильич! Неужели ты остался всё таким же московским романтиком?

Похоже, что так.

И Вержес решил, что с него хватит. Длинный и пронзительный рассказ Ильича, теперь ещё они начнут целоваться и говорить друг другу банальные нежности.

Он быстро собрался и откланялся, сославшись на дела.

Ильич оторвался было от своей Анны, тьфу ты, рассвирепел Вержес, Изабель, и крикнул ему вслед. Эй! Жак! А ответили ли что-нибудь Советы? Но он махнул рукой и выкрикнул: нет! Как ответят, я тебе сообщу.

…Вержес сделал большой глоток коньяка и вновь пригубил кофе.

Он обманул Ильича. Советы ответили. Хотя какие они к чертям сейчас Советы? Уже лет шесть, как эта страна напоминает великана, которому отсекли кисти рук и полноги, пожалуй. Российская Федерация. Россия. Всё равно звучное название, спору нет. Но давно уже несчастлива эта страна, на южном рубеже идёт бойня, а правит ей пьяный седой президент.

Их ответ лежал перед ним. И текст действительно был беспощаден.

«В настоящее время вопрос освобождения господина Рамиреса Ильича Санчеса для Российской Федерации интереса не представляет».

И подпись начальницы какого-то отдела – «Morozova A».

… Ещё на заре своей адвокатской карьеры, Вержес вывел одну из главных профессиональных заповедей – не травмируй клиента. Тем более, если он перестал вдруг им быть.

Жак приподнял бумагу, щёлкнул зажигалкой, огонёк пламени лизнул её край, и он опустил её догорать в массивную пепельницу.

Ему и невдомёк было, что только что, на его глазах, почернев и скорчившись, превратилась в пепел первая любовь Ильича.

3

В 2001-м году Ильич Рамирес Санчес (он же Карлос Шакал) женился на адвокате Изабель Кутан-Пейре.

Адвокат Жак Вержес умер в 2013-м от сердечного приступа.

В 2017-м году Ильич Рамирес Санчес приговорён французским судом к третьему пожизненному сроку.

По мнению стороны защиты, все обвинения в убийствах и терроризме на территории Франции являются сфабрикованными.

 

 

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ

Связи. Наивные мечты литературного карьериста

Сергей Петров продолжает самоотверженно раскрывать нам глаза на страшные тайны овеянного священным дымом литературного мира. На сей раз предлагаем Вашему вниманию колонку о литературных критиках. Таинственных и беспощадных.

"Царь велел тебя повесить." Фрагмент

В издательстве "Corpus" выходит новый роман Лены Элтанг "Царь велел тебя повесить" — тонкий и честный текст о силе слова, рассказанный в письмах лиссабонского наследника. Читаем!

Письма к Андрею

Ко дню рождения Андрея Белого It BOOK публикует рождественскую переписку поэта с Эмилием Метнером, музыкальным критиком и публицистом. О Париже, Рождестве и "пенно-пирном" шампанском в канун нового 1903 года. Читаем!

"Соло Моно" Александра Потемкина. Фрагмент.

Экстравагантные размышления главного героя Федора Михайловича, только не Достоевского, а Махоркина, о жизни, разуме и бриллиантах в два карата. Читаем.