Мой город

02.06.2016
Текст: Анна Матвеева

В начале июля в редакции Елены Шубиной выходит новая книга Анны Матвеевой – «Лолотта и другие парижские истории». Сборник о городе, который у каждого свой. О Париже, который много больше, чем просто география, и о мечте, которая много больше, чем просто фантазия. Один из рассказов сборника читайте ниже.

Я столько знаю о Париже!
Водить по нему экскурсии — это у меня сейчас самая заветная мечта. С прежней мечтой сыночек помог, он всегда был такой умница... К сожалению, очень поправился в последние годы, особенно на лицо. Но какой сын! Я даже сама себе завидую, что у меня такой мальчик вырос.
Он знал, как я мечтала жить в Париже, и купил три года назад маленькую квартирочку. Правда, уже за Периферик, и район не очень спокойный, но не надо думать, что я придираюсь. Это ж всё равно Париж! Страшных денег стоила эта квартирочка. Сын мне всю сумму не озвучил, но я могу себе представить. Я живу здесь с октября по апрель, а потом уезжаю домой, потому что сад не оставишь ведь.

И внуков — правда, невестка мне только гулять с ними разрешает, и то редко. Пока я дома, она уезжает с детьми в парижскую квартирочку. Так мы с ней чередуемся. Она и за городским моим жильём смотрит. Невестка — неплохой человек, но какой-то холодный. И глазки у неё слишком маленькие — я когда с ней познакомилась, сразу подумала: как она через них вообще что-то видит? Сил у меня ещё много, я бы и на пенсии работала, но мне сын запретил. «Отдыхай, — сказал, —
мама. Ты и так нам всю жизнь посвятила!» Первые дни в Париже я с утра до вечера бродила по улицам. Запоминала названия улиц на синих табличках — красивые, как стихи! Вожирар, Контрэскарп, Монтень! Не то что у нас — Смазчиков,
Заводская, Металлургов. А тут ещё недавно, аккурат в мой прошлый приезд, рядом с Широкореченским кладбищем построили торговый центр «Радуга» — и остановка транспорта там называется «Отрадная». В Париже такого быть не может.
Какие здесь у них, то есть у нас — никак не могу привыкнуть! — кладбища! Ну вот лично я бы всё отдала, чтобы на таком упокоиться. Я уже сыну слегка намекнула на Пер-Лашез — хотя мне больше нравится Пасси, но это шестнадцатый аррондисман, там точно не получится. И сыночку не нравятся такие разговоры, хотя смерть — это вполне естественная тема в моём возрасте. 

— Тамара Гавриловна, да вы нас всех переживёте,

— говорит невестка, причём таким голосом, как будто её это не радует. Ничего, когда женит своего сыночка, то начнёт меня понимать — а я ей
тогда помашу ручкой откуда-нибудь с Пер-Лашез.

Очень мне нравится это кладбище, прямо целый город из надгробий. Я там люблю гулять утром, когда ещё туристы не пришли, не листают на каждом углу свои книжки и не спрашивают: где здесь Уайльд да где здесь Пиаф? У Пиаф на могилке ино
гда магнитофончик играет, и она поёт этим своим ржавым голосом: «Non, je ne regrette rien!» Магнитофончик включает женщина, которая приходит сюда с уборкой — вот как я к своим на Широкую речку. А я смотрю на эту женщину и думаю: как же она не понимает, что мертвым нужен покой, а не музыка? Может, Эдит не хочется слышать свой голос оттуда, из-под земли? Некоторые люди совершенно нечуткие. Так вот, в первые дни в Париже я всё запоминала и фотографировала, а потом сын мне купил книги — и путеводители, и различную художественную литературу. А я такой человек, который ещё с детства тянулся к знаниям, — но жизнь сложилась не таким образом, чтобы мне эти знания давались. Я окончила только училище, но работала всегда с совестью. Старалась всем делать как для себя. Я и сейчас, когда вижу, что работают без уважения к людям, — мне такой человек глубоко противен.
Про Париж мне рассказывала в детстве одна женщина. Мы жили на улице Народной Воли в коммуналке, и у нас была соседка, бывшая учительница французского языка. Старенькая совсем, губы как будто зашиты морщинками — но говорила
красиво, складно, я и теперь так не сумею. Помню, был такой голодный, холодный год — я лет семи, наверное... И вот мама ушла в ночную смену и оставила меня с этой Ксенией Андреевной.

А Ксения Андреевна вообще не умела готовить, мама говорила: только продукты переводит. Поэтому мама оставила нам с ней какую-то кашу. Совсем мало каши было, я это помню. А у Ксении Андреевны была такая чудная тетрадь — как будто в тканевой обложке. И она там записывала что-то быстрым почерком — вела дневник по-французски. Я кашу ела, она дневник вела. Жаль, что не сохранился. Ксения Андреевна всё детство жила в Париже и внушила мне убеждение, какой это прелестный город.
— Тамарочка, у вас впереди целая жизнь,

— говорила Ксения Андреевна.

— Обещайте, что вы когда-нибудь побываете в Париже! Вы там найдите, пожалуйста, такое место, как площадь Дофина, встаньте где-нибудь подальше от других и скажите негромко: «Ксения Андреевна, я приехала! Я в Париже!»
А я же была совсем ещё крошка: ну что такое семь лет? Я ей пообещала, что выполню — так всё и сделаю. И можете над этим смеяться, но я в один из первых дней пришла на площадь Дофина — отвернулась, правда, к стенке, чтобы совсем уж не пугать людей, — и полностью, как она просила, отчеканила всё до последнего слова. А потом ждала, как дурочка, будто сейчас что-то случится — гром прогремит, или я увижу Ксению Андреевну живую, какой она мне запомнилась. Конечно, ничего не случилось. Оно никогда не случается — во всяком случае, со мной. Сейчас, когда я уже сама таких лет, мне кажется, что Ксения Андреевна просто очень хотела кому-нибудь запомниться на всю жизнь. У ней своих-то никого не было — в комнате висела над столом фотография ребенка в чепчике, но на обратной стороне (я раз подсмотрела) было написано «Мисенька, 1911–1912 г.». И крестик нарисован. То есть этот Мисенька умер совсем ещё младенчиком. Вот поэтому Ксения Андреевна была такой одинокой: время её уходило, и она решила остаться хотя бы в моей памяти таким образом. И не прогадала. Вот же, сколько всего я забыла — а её помню! Губы так и шевелятся перед глазами, как живые. Морщинки — штопкой.
А может, Мисенька была девочкой? В Париже одно время была такая Мися Серт, я про неё читала. Она оказывала влияние на всех гениев, с которыми встречалась в Париже. Ей посвящали различные стихи, музыку, Ренуар её портреты рисовал. В книге были фотографии этой Миси — если в двух словах, вообще некрасивая. У нас на Урале таких — косой десяток в каждой деревне. Я думаю, она всем нравилась только потому, что была под рукой — мужчины вообще не любят кого-то специально искать. Они выбирают из тех, кто поблизости. А вот я своего мужа сама выбрала — пусть он и считает, что первый влюбился. Я его сразу заметила, только он пришёл в заводоуправление. Жили мы хорошо, долго, сына вырастили, а потом муж лёг — и в минуту умер. И я могу точно сказать: нет в жизни ничего страшнее, чем не успеть уйти первой. Счастье, что сын со мной остался — и вырос таким прекрасным человеком.
В Париже мне очень хорошо. Я его быстро выучила — небольшой такой город, компактный. Французский язык тоже учу — он как будто мне вспоминается, будто я уже когда-то знала все эти слова.
Я даже книги французские в магазинах понемногу начала листать — что-то разбираю. И говорю — правда, только самое необходимое: бонжур, пардон, лядисьон сильвупле. 

— Я тобой горжусь, мама, — сказал мне недавно
сын.
Я столько всего узнала о Париже! Так много, что мне тяжело носить в себе эти знания — я бы с удовольствием поделилась ими, но только с теми, кому это интересно. Люди ведь разные бывают, и в Париж приезжают все подряд, а не только умные да хорошие. И если бы я вела экскурсию, то начинала бы не с Нотр-Дама и не с Башни — а с базилики Сен-Дени. Она как-то сразу правильно настраивает. Это усыпальница всех французских королей — некоторых, правда, выбросили оттуда в революцию, но потом парижане собрали останки и снова захоронили. Парижане умеют признавать свои ошибки. И ещё такой интересный факт: когда вскрывали гробы, то были все поражены, потому что у Людовика Четырнадцатого оказалось совершенно чёрное лицо, и смердел он неописуемо. Лично мне самой больше других королей нравится Генрих Четвёртый — я вот как-то сразу поняла, что он был с юмором мужчина. Как и мой покойный муж.
Некоторые короли вылеплены там прямо с голыми пятками. Они лежат как будто поверх своих гробов, а под ногами у них — собачки или другие животные. А лица у многих королей — с улыбками, как будто им нравится так лежать, что все на
них смотрят. Есть и детские надгробия — просто кукольные. Страшно подумать, какие там захоронены маленькие дети. Как Мисенька у Ксении Андреевны.
После базилики я своих туристов повезла бы в метро до станции “Cité”. Вот тогда уже можно и Нотр-Дам посмотреть, и к набережной выйти — там есть такое место, откуда собор выглядит точно как корабль. Если глаза сощурить, кажется, что он
возьмёт да и уплывёт вместе со всем островом — в гости к Башне.
Потом мы перешли бы по мосту на остров Сен-Луи и ели бы мороженое в «Бертильоне» (моё любимое — кассис, чёрная смородина). А если группа хорошая попадётся, я им в это время буду рассказывать разные истории — я их много знаю! Вот, например, недалеко от Нотр-Дама жили два человека, цирюльник и пекарь. Цирюльник убивал школяров, которые жили у священников, и продавал мёртвые тела пекарю — а пекарь делал с их мясом пирожки и продавал тем же самым священникам.
Потом преступление раскрылось, и злодеев сожгли. Может быть, это не самая подходящая история, как мама говорила — «не к столу». Тогда я могу рассказать другую — про святую Женевьеву или святого Дениса, который шёл со своей отрублен
ной головой в руках целых шесть километров!
Дальше я бы перевела всех на левый берег — и там первым делом в Люксембургский сад! Мы бы взяли всей группой стулья и смотрели бы на статуи королев. А вот с музеями надо хорошенько подумать. Военные захотят в Дом инвалидов. Врачи — в музей Родена: им нравится, как у его статуй напрягаются мышцы — как у живых. Это я однажды подслушала русского хирурга: он восхищался «Мыслителем» и у всех спрашивал, где здесь выставлен «Человек со сломанным носом». Лувр все любят, а Помпиду — не для каждого. Мне самой такая архитектура не очень нравится — когда все кишки наружу. И внутри там тоже не самые приятные картины. Да, я много знаю о Париже. Жаль, что меня никто не возьмёт в экскурсоводы — сын узнавал, и я так поняла, для этой должности нужно специальное образование. Так что эта моя мечта никогда не сбудется. Ну и не страшно! Правда, я всё равно не понимаю, зачем мне нужно специальное образование, если я даже могу показать место, где нашли головы царей с Нотр-Дама? Статуи сбросили во время революции, а потом совершенно случайно обнаружили отдельные головы во время стройки на правом берегу. Только в 1977 году обнаружили — это как раз год рождения моего сыночка. Видите, я и даты все помню, а самое главное — я так люблю Париж!
Когда я поняла, что не стану экскурсоводом, то стала смотреть на туристов немного другими глазами. Я поняла, что не очень их люблю, — и мне не нравится, что они такими миллионами приезжают в мой город. Я даже стала чувствовать к ним
какую-то неприязнь, особенно когда они фотографируются на фоне Башни — изображают, что держат её за маковку двумя пальцами. А на кладбищах я их прямо перестала выносить!
Сыночек говорит: может, это у тебя, мама, ревности? Может, ты не хочешь делиться с другими своим Парижем? Я сначала отмахнулась от этих слов. А потом,
уже ночью, стала думать. Может, я правда ревную? Я люблю Париж как человека, а когда любишь человека — тогда без ревностей не обходится. Мы с мужем очень хорошо жили, но я всегда его ревновала — и карманы проверяла, и воротники у сорочек нюхала.
А тут не одного человека, а целый город контролировать; это ж не каждый сможет. Но у меня ещё много сил. И я точно помню, когда впервые сделала то, что делаю теперь каждый день — как работу, которую нужно выполнять на совесть.
Первый раз — это когда ко мне на Пер-Лашез подошли две девчонки в драных джинсах. Одна спрашивает на хроменьком таком французском: экскузе муа, мол, мадам, где тут лежит такой артист, как Джим Моррисон?
А я его могилку хорошо помню — там всегда уйма народу, тоже иногда музыка играет, и некоторые даже песни орут. Мы и стояли-то с этими девчонками недалеко, у художника Жерико — и я прямо представила, как они сейчас начнут там фото-
графировать себя на телефоны и по-всякому кривляться. Они русские были, я сразу поняла — только у нас, русских, всегда такие лица, как приисполнении. Даже у самых молодых.
Я понятия не имею про этого Джима, он к Парижу вообще, по-моему, никак не относится. А вот Жерико, он — да. Я всегда в Лувре смотрю на его картину «Плот “Медузы”». Я люблю такие картины — когда смотришь, и внутри всё клокочет! Не то что в Помпиду: выльют ведро краски на холст, приклеят сверху какие-то волосы — и вот вам искусство!

В общем, я этих девчонок отправила с любезным лицом совсем в другую сторону — к писателю Прусту. И внутри мне так хорошо от этого стало! Так приятно было смотреть, как они идут не туда — теряются, путаются, сердятся. Вот так я и начала прятать Париж от туристов — потому что я о нём столько знаю, но знания эти никому, оказывается, не нужны. Даже невестка очень грубо попросила меня не забивать головы внукам всякими баснями — а я им всего-то рассказывала про взятие Бастилии:
— Тамара Гавриловна, им и так много задают по программе. Пусть лучше отдохнут летом, побегают. Ну да, пусть бегают, конечно. Невестке виднее. Только я с тех пор вообще решила молчать — и даже если меня спрашивают, отвечаю неправильно.
В метро ко мне часто подходят — у меня лицо вообще-то приветливое, говорят, доброе. Сын считает, я похожа на какую-то пенсионерку из сериала про убийства. Спрашивают: как проехать в Венсеннский замок? Я знаю, как проехать, я даже знаю, что в кухне этого замка сварили английского короля, потому что он умер, и англичане не знали, как его везти на родину, чтобы он не испортился. Я знаю, но называю неверную станцию — и уезжают эти голубчики в Дефанс. В другую сторону. Спрашивают: где фуникулёр, чтобы на Монмартр подняться? А я их пускаю совсем по другой дороге — идут они, несчастные, как святой Денис с головой в руках, всё дальше и дальше от фуникулёра. Вообще, люди всегда очень легко теряли в Париже головы. И святой Денис, и король с королевой на гильотине, и эти каменные цари Нотр-Да-ма...
Меня о многом спрашивают, а я всегда с любезной готовностью отвечаю. И нет, мне не стыдно. Я считаю, что Париж каждому сам откроется, если человек того заслуживает, и любит его по-настоящему. А если не откроется, значит, и не надо будет приезжать сюда в другой раз. А то тут прямо как намазано всем. Я же вот, например, была и в других городах — сыночек возил меня в Лондон, поездом. Я его сразу же невзлюбила, этот Лондон, там всё не как у людей. Большой он какой-то слишком, и на лестнице в метро меня в первый же день чуть с ног не сшибли — они же не только ездят не по той стороне, они и ходят так! Нет, спасибо, я в Лондон больше не поеду. 
Я буду жить в своём Париже и выучу его наизусть, как моя бабушка знала наизусть Псалтирь. Пусть даже ей это никогда в жизни не пригодилось, она всегда этим очень гордилась. А я если чем и буду гордиться, так это тем, что живу в таком городе. Он самый из всех любимый. Мой, и только мой Париж.

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ

Связи. Наивные мечты литературного карьериста

Сергей Петров продолжает самоотверженно раскрывать нам глаза на страшные тайны овеянного священным дымом литературного мира. На сей раз предлагаем Вашему вниманию колонку о литературных критиках. Таинственных и беспощадных.

"Царь велел тебя повесить." Фрагмент

В издательстве "Corpus" выходит новый роман Лены Элтанг "Царь велел тебя повесить" — тонкий и честный текст о силе слова, рассказанный в письмах лиссабонского наследника. Читаем!

Письма к Андрею

Ко дню рождения Андрея Белого It BOOK публикует рождественскую переписку поэта с Эмилием Метнером, музыкальным критиком и публицистом. О Париже, Рождестве и "пенно-пирном" шампанском в канун нового 1903 года. Читаем!

Первая любовь Ильича Рамиреса Санчеса

В октябре 2017 года тридцать российских писателей и журналистов отправили обращение в ЕСПЧ с просьбой освободить революционера Ильича Рамиреса Санчеса, известного так же, как Карлос Шакал. Среди подписавшихся: Александр Проханов, Эдуард Лимонов, , Исраэль Шамир, Игорь Молотов, Герман Садулаев, Сергей Петров и многие другие. В конце года издательство "Питер" готовит к выпуску книгу Игоря Молотова "Мой друг Карлос Шакал". К этим событиям и грядущему дню Великой Октябрьской революции один из подписантов, Сергей Петров, достал из закромов свой рассказ "Первая любовь Ильича Рамиреса Санчеса".