Проект It BOOK сейчас на реконструкции, но мы оставили текущую версию открытой для вас  

Это сладкое вино иллюзии

16.05.2017
Текст: Вячеслав Суриков Фото: Евгения Нечаева

Герои романов Кристофера Приста «Лотерея» и Жозе Сарамаго «История осады Лиссабона» существуют в двух реальностях одновременно. Оба – начинающие писатели, и это все объясняет.

Текст «История осады» написан с такой плотностью, что ее почти невозможно читать. Автор повествует бесконечными предложениями, не разделяя прямую речь знаками препинаниями, и даже о том, кто именно произносит ту или иную фразу, читатель вынужден догадываться из ее содержания. Во второй половине романа главный герой Раймундо Силва сам начинает писать книгу, и ее текст сливается с текстом, внутри которого существует сам Раймундо Силва. Монотонный ритм прозы Сарамаго не позволяет читательскому вниманию сфокусироваться, и тот легко теряет нить повествования. Стилистически Сарамого с точностью до деталей воспроизводит сновидческие рассказы Кортасара «Ночью на спине, лицом кверху» и «Всем огням огонь», где нет границы между двумя реальностями: у Кортасара – сновидческой, у Сарамаго – воображаемой. И если мы до сих пор предполагали, что все, что мы называем литературой, целиком и полностью подчиняется воображению писателя, то Сарамаго, приводит нам неопровержимые стилистические доказательства в пользу того, что обе реальности существуют на равных правах.

Мария – Сара, вы мне очень нравитесь. Наступило долгое молчание. Правда. Правда. Долго же вы собирались. Может быть, и совсем бы не собрался. Почему. Потому что мы очень разные и живем в разных мирах. Да что вы можете знать об этих различиях – нас с вами и наших миров.

Жозе Сарамаго «История осады Лиссабона»

Кристофер Прист ведет себя не столь вызывающе по отношению к своим читателям. Его персонаж – Питер Синклер переживает личностный и сопутствующий ему финансовый кризис. В попытке его разрешить он уединяется и начинает максимально подробно писать собственную биографию. Но когда в повествовании Приста появляется текст, который мы идентифицируем как тот самый, который пишет Питер Синклер, хотя бы по тому, что и там он – главный герой, мы обнаруживаем его в стране Джетра обладателем выигрышного билета, которой дает ему возможность стать бессмертным. Из всех, кто ему дорог в этой жизни он берет с собой в вымышленную реальность только свою сестру и возлюбленную, с которой незадолго до того, они расстались. Там в своих воспоминаниях он продолжает выяснять с ними отношения, но уже совершенно с другой позиции, скорректированной по отношению к той реальности, где он осознает себя неудачником. В пределах страны Джетра он – счастливчик, он получил то, о чем миллионы людей, раз за разом покупая лотерейные билеты. Ему предстоит стать бессмертным и расплатиться за это памятью о самом себе.

Я взял рукопись со стола и взвесил ее в руке. Приятная солидная пачка, свыше двухсот страниц машинописного текста, неоспоримое доказательство моего существования.

Кристофер Прист «Лотерея»

Главный герой «Истории осады Лиссабона» – корректор с сединой в волосах, которые он тщательно закрашивает. Его жизнь состоит из одних лишь текстов, и ничего не предвещает того, чтобы в ней что-то изменилось. Крашеные волосы – символ того, что Раймундо Силва пытается воспротивиться течению времени, а вместе с ним и тем переменам, которое оно несет вместе с собой. И вот, внезапно подчинившись снизошедшему на него озарению, он совершает персональный бунт, вставляя в срочно проверяемую им книгу отрицательное местоимение, которое радикально меняет не только смысл отдельного предложения, но и представление о том, как протекали исторические события. Этот поступок резко меняет судьбу Раймундо Сильва. В его жизни появляется женщина, ради которой он перестает красить волосы, и из категории корректоров переходит в разряд авторов – создателей новой реальности и вершителей судеб населяющих ее персонажей.

Мне ужасно хочется прочесть то, что ты сочинил, может быть ты прав, говоря, что пойдешь по стезе сочинительства.

Жозе Сарамаго «История осады Лиссабона»

Если в пределах Джетры Питер Синклер легко разбирается с тем, стоит ему делать выбор в пользу бессмертия или нет, «конечно, стоит», то в пределах Лондона его проблемы остаются неразрешимыми. Когда он предъявляет рукопись книги, над которой он работал несколько месяцев сестре, та возвращает ее обратно, утверждая, что это всего лишь пачка чистых листов бумаги. Так Кристофер Прист не только подчеркивает глубину непонимания, которая пролегает между двумя персонажами его романа, но и предъявляет читателям метафору человеческой жизни. Там, где мы видим книгу, исписанную тысячами строк, даже самые близкие люди могут увидеть белые листы бумаги. Нам кажется, что мы разговариваем друг с другом, проводим вместе время, занимаемся любовью, но в действительности, мы взаимодействуем с вымышленными нами образами, которые мы переносим на тех людей, которые нас окружает. Мы хотим, чтобы они играли в нашей жизни ту роль, которую мы им отводим. До поры до времени они соглашаются с нами, и четко следуют прописанному нами сценарию, но однажды они выходят из-под контроля и обязательно тогда, когда мы этого ждем меньше всего.

Я не чувствую себя бессмертным. Так или иначе, что вы скажете про меня, тому я и вынужден верить.

Кристофер Прист «Лотерея»

Если Прист увлекателен и психологически достоверен, то Сарамаго обладает способностью затягивать в мир, созданный его воображением. Описываемые им события, как из жизни корректора Раймундо Силва, охваченного страстью к Марие-Саре, так и солдата португальской армии Могейме влюбленного в наложницу рыцаря Генриха Оуроану, почти физически ощутимы. Монотонный ритм повествования гипнотизирует, строчки перед глазами размываются, и сквозь них в полутьме проступает силуэты мужчины и женщины. Они целуют друг друга, а потом начинают медленно раздеваться, и вот когда на женщине остается только лифчик, а мужчина так и не решается к нему прикоснуться, она каким-то неуловимым движением сбрасывает его, предлагая свою грудь «его глазам, рукам, устам». У Сарамаго обе реальности синхронизированы: вслед за тем как Мария-Сара отвечает взаимностью Раймундо Сильва, Могейме обретает Оуроану. У Приста, напротив, главный герой теряет обеих женщин. Он получил бессмертие, и вместе с ним границы его собственной идентичности размываются. Автор бросает своего героя ровно в тот момент, когда тот остается один, стоя посреди придуманной им Джетры, когда он еще узнает в ней Лондон. Но необратимый процесс в его сознании уже запущен: один из миров, который в соответствии с платоновским мифом мы воспринимаем лишь как пещеру, на стенах которой мелькают тени мира высшего, поглощен тем самым высшим миром без остатка: Лондона больше не существует, есть только Джетра. Но именно в этот момент герой и становится тенью самого себя – персонажем написанной им книги. Тот мир, который казался ему всего лишь игрой отражений, как выяснилось, и был источником света. И там по-прежнему длится «долгая, настойчивая ласка жаждущих пальцев до тех пор, пока Мария-Сара с улыбкой не открывает глаза, и за одновременным: Любовь моя, следует объятие».

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ

Перечитываем: Давид Фонкинос "Мне лучше"

Сергей Шпаковский вспоминает о последнем переведённом романе Давида Фонкиноса "Мне лучше". О нежности в прозе и книгах в духе #плед #ваниль #латте.

Перечитываем. Нил Гейман "Американские боги"

Посмотрев первые эпизоды сериала «Американские боги», обозреватель Сергей Шпаковский решил перечитать самый известный роман Нила Геймана.

Перечитываем. Джон Бакстер "Лучшая на свете прогулка"

Хемингуэй, Фицджеральд, Матисс и бесконечные прогулки по Парижу. Обозреватель Сергей Шпаковский перечитывает «Лучшую на свете прогулку» Джона Бакстера.

Перечитываем: Олег Козырев "Дневник замерзающего москвича"

В холодные апрельские дни обозреватель Сергей Шпаковский вспоминает книгу Олега Козырева «Дневник замерзающего москвича».