Проект It BOOK сейчас на реконструкции, но мы оставили текущую версию открытой для вас  

ЭТА СТРАННАЯ КНИГА

24.01.2017
Текст: Анна Матвеева

В нашей рубрике «Перечитываем» мы рассказываем о книгах самых разных эпох. На сей раз Анна Матвеева расскажет о документальной повести Даниила Гранина «Эта странная жизнь», которая впервые была издана в 1974 году и стала первым пособием по планированию времени еще до появления модных теорий time management.

В первый раз о профессоре Александре Александровиче Любищеве я услышала школьницей – его с восхищением упомянул в каком-то разговоре мой отец. Тоже профессор и тоже Александр – отчество и специальность были у них с Любищевым разные, а вот интерес к максимально эффективному использованию своего времени совпадал на сто процентов. Я тогда не откликнулась на папин совет прочитать книгу Даниила Гранина о Любищеве, о чём теперь жалею – добралась до неё спустя несколько десятилетий, когда отца уже не было в живых... Профессора Любищева не стало многим раньше – он умер в начале семидесятых, и вскоре после его ухода появилась документальная повесть Гранина «Эта странная жизнь». Странная для известного писателя книга. Неожиданная. Шаг в сторону. Гранин в первой же главе размышляет о том, как «трудно совместить оба эти требования» – «рассказать об этом человеке <…> так, чтобы придерживаться фактов и чтобы было интересно".

Да, это действительно очень трудно – распорядиться доставшимся тебе уникальным материалом, не испортить его, а главное – донести до читателей всё своеобразие персонажа. "Конечно, подлинность мешала, связывала руки. Куда легче иметь дело с выдуманным героем, он и покладистый и откровенный – автору известны все его мысли и намерения, и прошлое его, и будущее".

Подлинность всегда мешает, но уникальность личности ведёт рассказчика за собой, и верное решение приходит в процессе работы, как пресловутый аппетит во время еды. Возможно, Даниил Гранин не раз и не два думал о том, чтобы отказаться от идеи написать книгу о Любищеве – странную книгу о странном человеке, на многие годы опередившем своё время. (Слово "время" в данном случае более чем уместно – с временем, безжалостным и стремительным, Любищев сражался и сотрудничал всю свою жизнь, приручая его изо дня в день). Все мы иногда думаем о том, что замахнулись на непосильное, и что, может, было бы правильнее бросить эту затею на пороге, пока материал ещё не собран, не так много сил и времени вложено в новый "проект". Вот, опять это "время" – главное, что занимало ульяновского профессора, основоположника тайм-менеджмента в его современном понимании.

Именно Любищев задолго до современных умельцев разработал основы тайм-менеджмента – хотя в миру был известен совсем другими своими исследованиями.

Он был биологом. Точнее, энтомологом. Еще точнее – специалистом по земляным блошкам, одному из подсемейств жуков-листоедов. Будущий советский Сваммердам родился в 1890 году в Санкт-Петербурге, в обеспеченной семье. С детства увлекался "букашками", а также имел прекрасные математические способности, окончил реальное училище с золотой медалью, знал несколько иностранных языков... После окончания Санкт-Петербургского университета Любищев работал на Мурманской биологической станции, в Симферополе, Перми, где читал в университете лекции по общей биологии, биометрии, генетике, зоопсихологии. Там, в Перми он написал свою первую крупную работу «О природе наследственных факторов». После работал в Самаре, Ленинграде, во время войны – в Киргизии, где появилась книга «К методике количественного учета и районирования насекомых». Любищева интересовали не только научные открытия в собственно энтомологии, не менее его занимали методы статистической обработки данных и систематика в целом.

В 1950 году Любищев переехал в Ульяновск, где заведовал кафедрой общей зоологии в педагогическом институте. Выступал с докладами на конференциях. Сразу же верно определил и осудил "лысенковщину". Не боялся идти вразрез с общепринятым мнением. Вообще ничего не боялся – кроме того, чтобы неверно использовать отпущенное ему время. Опубликовал около 70 работ по энтомологии, а также написал свыше 500 листов (!) работ, посвящённых сельскому хозяйству, истории науки, философии, литературе, атеизму и так далее. Но главное – он создал собственную систему учета времени, которой пользовался на протяжении всей жизни – начиная с 1916 года и вплоть до того августовского дня в Тольятти, когда ульяновского профессора не стало. Ему было 82 года, он следил за временем, как другие следят за неверными возлюбленными – но оно всё-таки обмануло его, и смерть пришла без предупреждений...

Смотрю на фотопортрет Любищева – крупные чёрты лица, внимательный взгляд. В Голливуде его тут же утвердили бы на роль крестного отца мафии или отставного полицейского, идущего по следу опасного преступника. На учёного Любищев не похож. Но был именно и прежде всего – учёным. А теперь во всех энциклопедиях аттестуется еще и как философ.

Вот такого человека – и его систему – предстояло "раскрыть" в документальной повести. Человека, который фиксировал каждый свой шаг – записывал в дневнике, сколько времени отняло у него бритьё, и сколько – сочинение статьи. Человека, который на пенсии выучил два иностранных языка в дополнение к тем, которые уже знал – во время ежедневных поездок в общественном транспорте.

Сложная задача для писателя. Очень сложная. Проще, я же говорю, бросить – и закопаться в какой-нибудь роман, где придуманные персонажи будут покорно брести по страницам от завязки до кульминации.

Но можно и рискнуть – зажмурившись начать, а потом будет видно, куда вынесет. И самому только лишь в самом конце работы понять, зачем же ему так важно было написать эту книгу. Ведь Александр Любищев не был подлинным героем для Даниила Гранина, не был для него идеалом человека – даже в названии книги сквозит предубеждение, потому что слово «странный» в русском языке имеет несомненно отрицательную оценку. Но написать о нём хотелось – почему?..

Даниил Гранин был знаком с Любищевым, встречался с ним, но в Ульяновск к нему так и не съездил – всё откладывал, думал, что успеет. Считал его «мудрым милым чудаком», но когда принялся работать над книгой, читая письма и дневники Любищева, отношение к герою начало резко меняться. Автор понял, что не знал его – что по-настоящему он познакомился с Любищевым только после смерти профессора, изучая его личный архив, в котором оказались сотни и сотни томов. Профессор сохранял не только все свои работы и переписку, но и даже те ничтожные, на первый взгляд, бумажки, в которых отражается повседневная жизнь каждого из нас. Он учитывал всё. Никаких случайностей не бывает, время можно приручить только так – учитывая всё без исключений. "Добровольной каторгой" называл сам Любищев свой метод, признавая, что он подходит не каждому: «Моя система пригодна для тех, кто в известной степени сходен со мной по следующим признакам: главный интерес в жизни научная работа, не профессия, а основное содержание; большие поставленные перед собой задачи, требующие разносторонних знаний; с возрастом не сужение интересов, а наоборот, все продолжающееся расширение».

Вот отрывок из дневника профессора Любищева:

«Ульяновск. 7.4.1964. Систем, энтомология: (два рисунка неизвестных видов Псиллиолес) – 3 ч.15 м. Определение Псиллиолес – 20 м. (1,0).

Дополнительные работы: письмо Славе – 2 ч. 45 м. (0,5). Общественные работы: заседание группы защиты растений – 2 ч. 25 м.

Отдых: письмо Игорю – 10 м.; Ульяновская правда – Юм. Лев Толстой «Севастопольские рассказы» – 1 ч. 25 м.

Всего основной работы – 6 ч. 20 м.»

И так далее. Ну что ж. Гранин пишет, что «не существует никаких правил для ведения дневников, тем не менее это был не дневник. Сам Любищев не претендовал на это. Он считал, что его книги ведут «учет времени». Как бы бухгалтерские книги, где он по своей системе ведёт учёт израсходованного времени.

Я обратил внимание, что в конце каждого месяца подводились итоги, строились какие-то диаграммы, составлялись таблицы. В конце года опять, уже на основании месячных отчетов, составлялся годовой отчет, сводные таблицы.

Диаграммы на клетчатой бумаге штриховались карандашом то так, то этак, а сбоку какие-то цифирки, что-то складывалось, умножалось.

Что все это означало? Спросить было некого. Любищев в механику своего учета никого не посвящал. Не засекречивал, отнюдь, видимо, считал подробности делом подсобным. Было известно, что годовые отчеты он рассылал друзьям. Но там были итоги, результаты».

Автор вновь сомневается: стоит ли разбираться в этой системе? И вопреки сомнениям вникал в неё. «Какое-то смутное предчувствие чего-то, имеющего отношение к моей собственной жизни, мешало мне отложить эти дневники в сторону».

У каждого человека рано или поздно возникает желание навести ясность в своих отношениях со временем – такой важной и такой неуловимой субстанцией. Можно было счесть Любищева акцентуированным эпилептоидом или отнестись к его дневникам, как к причудам ученого, но только в том случае, если ты сам, хотя бы немного, не одержим идеей приручить время. Выжать из него как можно больше. Выжать всё, что можно!

Думаю, автор книги «Эта странная жизнь» увидел в системе Любищева то, чего неосознанно искал сам. И я – совершенно точно – увидела, и позавидовала ульяновскому профессору, так виртуозно распоряжавшемуся отведенными ему днями, часами и минутами. На основании тех самых диаграмм и таблиц Любищев выстроил свой метод, позволивший ему успевать так много при колоссальной рабочей нагрузке и обычной жизни семейного человека.

В «Дневнике» Вирджинии Вулф, тоже весьма жёстко управлявшей своим временем, чётко обозначено, сколько дней у неё будет потрачено на ту или иную книгу или пусть даже статью. Но Любищев пошёл ещё дальше. Как пишет Гранин, у него «прослежен, разнесен весь день, вплоть до чтения газет». Любой день – пусть даже произошло что-то немыслимое и невозможное – будет разложен по полочкам и подшит к делу. В 77-летнем возрасте он пишет 1, 5 тысячи страниц в год, печатает 450 фотоснимков, на русском у него за тот самый год прочитано 50 книг, на английском – 2, на французском – 3, на немецком – 2, сдано в печать 7 статей. Он планировал день, месяц, год и даже пятилетку. Он находил время там, где его, кажется, не могло больше остаться – но система не давала сбоев. «Любищев не год, не два прожил по своей безупречной геометрии. Огромная его жизнь прошла без существенных отклонений, утверждая триумф его Системы. Он поставил на самом себе эксперимент – и добился успеха. Вся его жизнь была образцово устроена по законам Разума. Он научился поддерживать свою работоспособность стабильной и последние двадцать лет жизни работал ничуть не меньше, чем в молодости».

У него была масса поклонников, но жить по его системе способен не всякий. Кого-то отпугнет вся эта «робототехника», кому-то не хватит здесь спонтанности, живого чувства. Но живые чувства ранят, а работа – всегда помогает, тянет нас за волосы даже из самого глубокого болота. Любищев нашёл свой способ прожить эту странную жизнь…

Литературоведы поражались широте познаний ульяновского профессора – он читал Данте в подлиннике, наизусть, в его архивах есть статьи о Роллане, Лескове, Гоголе, Достоевском. Он был истинным человеком Возрождения, не оставаясь при этом кабинетным учёным. Считал себя нигилистом, а был одержим чисто фаустовской жаждой познаний. И был, конечно же, счастливым человеком.

Гранин – под конец работы явно очарованный и восхищённый своим героем – пишет, что кроме системы, у Любищева было несколько правил:

«1. Я не имею обязательных поручений;

2. Не беру срочных поручений;

3. В случае утомления сейчас же прекращаю работу и отдыхаю;

4. Сплю много, часов десять;

5. Комбинирую утомительные занятия с приятными».

В этих правилах – секрет работоспособности, только в них – ну а если к ним добавить еще и «систему»…

В самом конце своей книги Гранин пишет:

«Стать героем можно поступком, далеко выходящим за рамки обыденного долга. Совершая подвиг, герой жертвует, рискует всем, вплоть до жизни – во имя истины, во имя Родины. Ничего такого не было у Любищева.

… Была не вспышка, а терпение. Неослабная самопроверка. Изо дня в день он повышал норму требований к себе, не давал никаких поблажек. Но это ведь тоже – подвиг. Да еще какой! Подвиг – в усилиях, умноженных на годы. Он нес свой крест, не позволяя себе передохнуть, не ожидая ни славы, ни ореола. Он требовал от себя всего, и чем больше требовал, тем явственней видел свое несовершенство. Это был труднейший подвиг мерности, каждодневности. Каждодневного наращивания самоконтроля, самопроверки.».

И дальше:

«У нас, наблюдающих издали это непрестанное восхождение, все равно рождается чувство восхищения, и зависти, и преклонения перед возможностями человеческого духа. Подвига не было, но было больше, чем подвиг, – была хорошо прожитая жизнь».

Хорошо прожитая, и, добавлю от себя, вовсе не такая странная, какой могла показаться в начале этой замечательной книги.

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ

Перечитываем: Давид Фонкинос "Мне лучше"

Сергей Шпаковский вспоминает о последнем переведённом романе Давида Фонкиноса "Мне лучше". О нежности в прозе и книгах в духе #плед #ваниль #латте.

Перечитываем. Нил Гейман "Американские боги"

Посмотрев первые эпизоды сериала «Американские боги», обозреватель Сергей Шпаковский решил перечитать самый известный роман Нила Геймана.

Это сладкое вино иллюзии

Герои романов Кристофера Приста «Лотерея» и Жозе Сарамаго «История осады Лиссабона» существуют в двух реальностях одновременно. Оба – начинающие писатели, и это все объясняет.

Перечитываем. Джон Бакстер "Лучшая на свете прогулка"

Хемингуэй, Фицджеральд, Матисс и бесконечные прогулки по Парижу. Обозреватель Сергей Шпаковский перечитывает «Лучшую на свете прогулку» Джона Бакстера.