Больше, чем поэт. Памяти Евгения Евтушенко.

04.04.2017
Текст: Яна Семёшкина

1 апреля 2017 года ушел из жизни Евгений Александрович Евтушенко. It BOOK публикует зарисовки из жизни последнего советского поэта.

Евтушенко – фигура, закованная, как в панцирь, в эпоху оттепели и вышедшего из моды социализма.  Его называли последним советским поэтом,  хрущевским  Ремарком,  Маяковским шестидесятых.  Экстравагантный,  в броских пиджаках и галстуках,  он  декламировал на стадионах: «моя фамилия – Россия, а Евтушенко – псевдоним».  Первый среди шестидесятников, он стал поэтом, предвосхитившим настроение времени, его врожденная «общественная чуткость», сопряженная с поэтическим талантом – снискала Евтушенко славу официального, хрестоматийного гения, всесоюзной интеллигентской супер-звезды.  

Евтушенко вспоминал, что формировался как поэт, сидя за партой под портретом Сталина, жадно вглядываясь в окно, где в воздухе кружились морозные московские хлопья:

«Я удирал в другую школу – шумную школу города, где пахло снегом, сигаретами, бензином и дымящимися пирожками, которые продавали раскрасневшиеся от мороза лоточницы. Возвращаясь домой, я садился за письменный стол, прилежно раскладывал ученические тетради, и, как только довольная мной мама оставляла меня, я писал стихи, пытаясь придумать в них себе какую-то другую жизнь. Я переставал писать стихи только тогда, когда рука уже совершенно онемевала».

Литературный путь Евтушенко начался со страниц газеты «Советский спорт», когда поэту едва исполнилось шестнадцать. Писать не словами, а пощечинами об Америке было в духе времени -  Евтушенко дебютировал антиамериканскими стихами  и продолжал в течение нескольких лет писать в «Советский спорт» стихи по случаю, наращивая, как он сам выражался, «поэтические мускулы».

Как поэт, он обладал даром отзывчивости к тому, что просилось быть высказанным. Евтушенко быстрее остальных своих коллег реагировал на политические и общественные вызовы, его стихи становились, в первую очередь, ретрансляторами и выразителями смыслов, важных всем и каждому, кто жил в Советском Союзе.

«Хрущев был главным поэтом эпохи. А ее поэтический конспект составил Евгений Евтушенко», - писали Пётр Вайль и Александр Генис.  Зачастую этот конспект приходилось делать наспех, не задумываясь о поэтической изысканности, не зацикливаясь на  художественных средствах – строчки приходили как озарение  в момент исторических противоречий, рождались на салфетках,  ложились размашистым почерком карандаша между строк двухтомника Маркса-Энгельса, на листовках августовского путча и застывали в истории. «Моя поэзия, как Золушка,// Забыв про самое своё,//стирает каждый день, чуть зорюшка,// эпохи грязное бельё».

Искренность и молниеносность мысли – отличали поэта-Евтушенко от плеяды поэтов-шестидесятников. После публикации в «Литературной газете» поэмы «Бабий Яр», в сентябре 1961 года, он стал всемирно знаменит, поэма была моментально переведена на все языки мира.  «Космополит Евтушенко мог торжествовать – он стал народным трибуном. Именно тогда его стали критиковать и  ругать по-настоящему. И именно тогда на его выступление однажды пришли 14 тысяч человек. Микоян вспоминал: «Я впервые увидел очередь не за продуктами, а за поэзией. Я понял, что началась новая эпоха». Евтушенко выступал по 250 раз в год. И кто-то из эпиграммистов мог с полным основанием почтительно пошутить: «То бьют его статьёю строгой,//то хвалят двести раз в году.//А он идет своей дорогой//и бронзовеет на ходу».

Его биография, сложенная из лукавых, дерзких слов, пахнущих снегом и шампанским, его поэзия с привкусом кальвадоса часто вызывали восхищение и зависть. Когда в редакции «Литературной газеты» после продолжительного ожидания  поэму «Бабий Яр» все-таки отправили в печать, Евтушенко вспоминал, как целовался с печатниками,  потом «сел со своим приятелем в свою старенькую машину. И вдруг – о, чудо! – обнаружил на сиденье бутылку «Божоле»… Мы откупорили бутылку, выпили ее прямо в машине».  Такое было время, так было надо –  русский поэт праздновал победу над антисемитами за бокалом французского вина. 

Его судьба нарушала все установленные каноны  поэтического жития-мартирия, по сценарию которого развивались судьбы русских писателей и поэтов. Замученный в сталинских лагерях Мандельштам, расстрелянный Гумилёв, затравленные Пастернак и Ахматова, наконец, высланный из страны, без средств к  существованию, Бродский, не говоря о Есенине, Горьком, Маяковском – на фоне этого пантеона Евтушенко казался подозрительно удачливым и благополучным. Он не понравился Ахматовой, Бродский и Довлатов отзывались о нем прохладно. Впрочем, это не свидетельствует ни против, ни за  Евтушенко. Многие ждали от него жертвы, но, к счастью, не дождались. «…Вчера разнесся слух, что Евтушенко застрелился. А почему бы и нет? Система, убившая Мандельштама, Гумилева, Короленко, Добычина, Мирского, Цветаеву, Бенедикта Лившица, замучившая Белинкова, очень легко может довести Евтушенко до самоубийства…» запись из дневника Корнея Чуковского, 12 апреля 1969 года.  Слух был ложным. В тот же вечер Евтушенко по просьбе ЦК стрелял пробками шампанского в потолок в самом популярном среди писателей ресторане Москвы – зачем? Чтобы успокоить  советских людей и развенчать слухи о собственном самоубийстве.  

В нём было нечто, что французы называют «un peu trop», то есть «чересчур».  Он был остро модным атрибутом своего времени,  слишком популярным,  экстравагантно ярким и экспрессивным. Его стихи не могли существовать отдельно от него, его поэзия была в каком-то смысле перформативной, он выступал как художник-акционист, его лирику можно смело назвать визуальной, иллюстративной, поскольку она была тесно сопряжена с фактурой самого Евтушенко. Иначе говоря, творчество Евтушенко не  сводилось только к тексту,  оно представляло собой явление, феномен.  В его манере самопрезентации  было что-то от Северянина, он одинаково утонченно любил и шампанское, и ананасы. Умел подать себя и никогда не пренебрегал острым дамским обществом.   Евтушенко стал знаковой фигурой, которой удалось (удалось ли?) развеять миф о том, что настоящий поэт непременно должен быть несчастен и искалечен судьбой.

Теперь, когда Евгения Александровича не стало,  никто не выкрикнет ему вслед «быть знаменитым некрасиво». Остались только его тексты, поэт с пронзительным взглядом больше не бродит по сутулым мостам Парижа, отныне он – два  размашисто вписанных слова в конце стихотворной  строки.

 

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ

Разговор. Вадим Дуда.

Главный редактор It book Екатерина Врублевская и директор Всероссийской государственной библиотеки иностранной литературы Вадим Дуда поговорили о важном. Практическая сторона вопроса – эффективность работы современной библиотеки и ее пространство. Романтическая – бумажная книга, хорошие времена и большие надежды.

Разговор с Анной Козловой. О национальном герое, сексе и Звягинцеве.

Анна Козлова пишет романы — на современном фейсбучном русском, о людях, которые пользуются айфоном, смотрят порнофильмы и ходят в бары в Камергерском. Есть среди её героев и те, что страдают шизофренией, и те, что носят джинсы, затянутые на талии черным ремнем, и заправленную в джинсы ковбойку — усохшие, с пергаментной кожей лифтеры и состарившиеся работницы Союзмультфильма. Героев Козловой — таких неподдельно разных — объединяет мир нетрезвой, растрепанной России. Страны, как бы это правильней сказать, с «чертовщинкой», с неистребимым шлейфом карнавальности и абсурда.

Разговор. Александр Потемкин.

Сергей Шпаковский поговорил с Александром Потемкиным, автором романа "Соло Моно". Коротко и ясно. Читаем.

Как стать видеоблогером и остаться самим собой.

Ulielie о своем опыте ведения видеоблога.