Проект It BOOK сейчас на реконструкции, но мы оставили текущую версию открытой для вас  

«Где-то под Гроссето». О смерти, жизни и запахе текста.

05.02.2016
Текст: Екатерина Врублевская

Совсем недавно вышла новая книга Марины Степновой. После масштабной семейной саги и толстых романов автор обращается к малой форме, которая, однако, не исключает больших вопросов. “Где-то под Гроссето” – собрание историй обычных людей, которые совершенно не умеют поладить с жизнью, живут как-то неловко, наперекосяк.

Степнова писала о гениальности и гении, который не похож на нас, которого сложно понять; писала о любви и о том, как всех нас, независимо от меры таланта, эта любовь способна изменить; писала о том, кто ближе всех к Богу – о враче, нож которого – слишком прямолинейная метафора, чтобы принять ее за прозрачный намек; писала о людях, которые убивают свою мечту. Персонажи Степновой – всегда вопрос, сюжет – всегда поиск ответа. 

На сей раз Степнова занимается бытописательством, своим чутким писательским осязанием, проверяя и прощупывая самое простое, самое трогательное и одновременно самое страшное: обычную человеческую жизнь. В текстах “Гроссето” мы видим быт в его самом прекрасном и самом страшном смысле – быт как жизнь обычных людей, не отягощенных гением и, наверное, давно не получавших вестей от Бога.

На сей раз Степнова занимается бытописательством, своим чутким писательским осязанием, проверяя и прощупывая самое простое, самое трогательное и одновременно самое страшное: обычную человеческую жизнь. В текстах “Гроссето” мы видим быт в его самом прекрасном и самом страшном смысле – быт как жизнь обычных людей, не отягощенных гением и, наверное, давно не получавших вестей от Бога.

Быт, который день ото дня - в похороненных под грудой забот мечтах несправедливости, уродствах, любовях, болезнях, вони рынков.

Озаглавлен сборник по одноименному рассказу, опубликованному в декабре 2011 года журналом "Сноб". "Где-то под Гроссето" – наполненные грустью, в чем-то безнадежные тексты, которые, уж простите за оксюморон, одновременно и ода жизни. Ода очень тихая и совсем не торжественная, но все же ода, потому что, пробираясь сквозь все эти буреломы проблем, очень жить хочется...

Очень важно, когда текст имеет запах. Хороший текст всегда пропитан запахами, как те самые антоновские яблоки, и дело тут совсем не в гастрономической литературной традиции. “Гроссето” с самых первых страниц перемешивает запахи переспелых абрикосов и лохматых роз; сочных помидоров с солью и диковинного творожного сыра со странным названием "Моале"; мягкого сдобного белого хлеба со сливочным маслом и повидлом, точнее “повидлой”.

Очень важно, когда текст имеет запах. Хороший текст всегда пропитан запахами, как те самые антоновские яблоки, и дело тут совсем не в гастрономической литературной традиции. “Гроссето” с самых первых страниц перемешивает запахи переспелых абрикосов и лохматых роз; сочных помидоров с солью и диковинного творожного сыра со странным названием "Моале"; мягкого сдобного белого хлеба со сливочным маслом и повидлом, точнее “повидлой”.

А еще запах давленого винограда, подгнивающей соломы, глины и мусора. Очень разный, то сочный и спелый, то смрадный и бьющий в нос запах обыкновенной повседневной человеческой жизни.

В открывающем сборник рассказе “Тудой” все запахи, “весь перец, соль и огонь” остаются на одной стороне. На темной и глинистой стороне “магалы”. Там же Валя, и не сказано о ней ни одного слова, которое вроде бы сказать положено, Степнова оставляет Валю лишь тенью на стороне магалы, о которой мы только и знаем, что у нее “белый серпик шрама на правой голени”, красная кричащая шапка с пумпоном, куча родственников с орущими детьми и смачными ужинами всем двором. А на другой стороне, там – дома, там пресные сосиски с макаронами, отец полковник и приличная женщина мать. “Элита”.

А еще дома было две “правды”, те, что газеты. А наверное, и другой правды было тоже две и не только в кишеневской полученной недавно квартире, а вообще везде. Везде было две правды.

А еще дома было две “правды”, те, что газеты. А наверное, и другой правды было тоже две и не только в кишеневской полученной недавно квартире, а вообще везде. Везде было две правды.

Они учатся в восьмом классе и, кажется, испытывают то, что называется первой любовью. Мать может допустить, что ее сын сопьется под забором, только бы не с Валей из магалы – все лучше чем с ней, отец подыгрывает матери, но вспоминает далекую Наденьку из своей юности.

Она троечница, он отличник. Она “голытьба”, он “элита". Вечные двойные оппозиции элиты и народа, плохого и хорошего, темного и светлого. И все бы было просто, если бы оппозиции и впрямь были двойными. Однако чувства двойных кодов не принимают.

Они слишком молоды, они почти дети, чтобы расставание стало трагедией. Она поступает в ПТУ, он с родителями переезжает в столицу. Но оказавшись в Кишеневе тридцать!!! лет спустя, он просит таксиста свернуть в сторону той самой магалы, от которой, конечно, не осталось и следа. Как не было и девчонки Вали, а была лишь новая многоэтажка да старуха с полным ведром.

“Тудой” – первый текст сборника, вместил и шмелевскую “Первую любовь”, и набоковскую “Машеньку”, и бунинские “Темные аллеи” (надо сказать, что весь “Гроссето” буквально пересыпан интертекстами. Здесь на одной странице соседствуют Гумилев, Пастернак, Набоков).

«Тудой» - не рассказ о любви, это рассказ о невозможности и страстном желании любить. Об иллюзиях и призраках прошлого, которые отчего-то так часто и так больно посещают нас в настоящем и преследуют даже спустя тридцать лет, как одуряющий запах горячей ботвы в кишеневском дворе.

«Тудой» - не рассказ о любви, это рассказ о невозможности и страстном желании любить. Об иллюзиях и призраках прошлого, которые отчего-то так часто и так больно посещают нас в настоящем и преследуют даже спустя тридцать лет, как одуряющий запах горячей ботвы в кишеневском дворе.

Итак, получая смачный толчок кишеневского города, тексты “Гроссето” начинают свое движение, прикладывая по пути самое для многих насущное – в виде Инстаграм и Фейсбука. Вот уже Карина Иванова выкладывает фото филе палтуса в пряных травах, а интеллигентный и, как водится, аутичный, но вызывающий сочувствие “маленький человек” снова цитирует Пастернака, ну и саму Марину Степнову кстати (интервью Леониду Словину для портала Проза ру 2012 год). “Быть знаменитым некрасиво, знаете ли”.

Цитирует и не попадает в такт. У общества ведь теперь совсем другой ритм. А у маленького человека с этим самым обществом разные проблемы – он не фотографирует палтус. Он хочет усыновить ребенка… Всегда очень-очень хотел дочку, дали мальчика. С “плебейским” именем Витя и, кажется, косоглазого. Хотя это, наверное, и неважно. Или важно?

Цитирует и не попадает в такт. У общества ведь теперь совсем другой ритм. А у маленького человека с этим самым обществом разные проблемы – он не фотографирует палтус. Он хочет усыновить ребенка… Всегда очень-очень хотел дочку, дали мальчика. С “плебейским” именем Витя и, кажется, косоглазого. Хотя это, наверное, и неважно. Или важно?

Галерею портретов прохожих, мельком проживающих свою непримечательную, но оттого не менее ценную, единственную жизнь продолжает слоноподобная, нескладная толстая девочка, с годами превратившаяся в обыкновенную конторскую тетку, которая настолько перепугана окружающим миром, что перестает жить. Не физически, конечно. Люди ее не замечали, да она и сама не была уверена в реальности своего эфемерного существования. Она просто не умеет быть живой. Однако это не мешает ей проживать каждый новый день, стать образцовым и равнодушным бухгалтером, получать хорошее жалование, похоронить мать, вести тайную, одной ей известную жизнь в любимом каком-то гипнотическом кресле, перечитывая сотни томов и испытывая странные болезненные минуты счастья, уткнувшись в бесконечные книжные тома или бродя меж витрин супермаркета, где к ней привыкли и даже принимают как свою. Такую же некрасивую и такую же несчастливую.

Реальность своего существования – призрачная героиня с недвусмысленным именем Антуаннета – почувствовала лишь однажды. В момент умирания. На этот раз физического.

Реальность своего существования – призрачная героиня с недвусмысленным именем Антуаннета – почувствовала лишь однажды. В момент умирания. На этот раз физического.

На пути из супермаркета она не успела добраться до спасительного кресла, ее сбила машина.

Это не первая и не последняя предсмертная минута сборника. Мы уже видели смышленую пятилетнюю девчонку, объевшуюся грязной бузины и заходящуюся в предсмертных вспышках. Финал обоих текстов остается открытым. А может, это и не смерть совсем, а может, это просто такой безжалостный шанс выжить, что-то изменить. А туфля, слетевшая с ноги, которая, как известно, слетает лишь в тех случаях, когда спасти за редкими исключениями уже невозможно – лишь деталь, которая подчеркивает значительность момента…

Оля – героиня центрального текста сборника “Где-то под Гроссето”– тоже состоит в близких отношениях со смертью и уже в самом начале своей недолгой жизни чувствует ее приторный тлеющий запах. Еще в юности Оля понимает, что рано или поздно умрет, совсем неважно когда.

Важно, что еще при жизни она находится уже “на другой стороне смерти”, ей ставят страшный диагноз, который незаметен, как все самое страшное в текстах сборника, он не мешает жить и незаметен на приборах. Но означает, что смерть может наступить внезапно, в любой момент и в любом месте, но самым лучшим местом, чтобы умереть, оказывается такая живая и залитая солнцем Тоскана.

Важно, что еще при жизни она находится уже “на другой стороне смерти”, ей ставят страшный диагноз, который незаметен, как все самое страшное в текстах сборника, он не мешает жить и незаметен на приборах. Но означает, что смерть может наступить внезапно, в любой момент и в любом месте, но самым лучшим местом, чтобы умереть, оказывается такая живая и залитая солнцем Тоскана.

В целом смерти (которыми переполнены тексты), отравления, аборты и все прочее в текстах "Гроссето"– явление форсмажорное, что называется, из ряда вон. Оно же второстепенное. Все вопиющее и выбивающееся из рутины ежедневной нескладной жизни – в текстах расставлено, как маячки, которые делают акцент, концентрируют внимание, но не являются главным. Главным является самая обычная жизнь.

Так, чтобы сделать аборт, нужно отблагодарить врача – вечный коньяк и сто долларов. Чтоб раздобыть алкоголь и деньги, понадобилось срочно продать швейную машинку и папину новую шапку. Машинка и шапка – возможно, важны гораздо больше, чем факт аборта.

Ведь все эти унизительные и простые до абсурда вещи – шапки, машинки, кастрюли – изо дня в день наполняют пространство, в котором живут герои Степновой. В котором живем мы с вами, в котором живут герои Чехова. Люди обедают и только обедают, а в это время слагается их счастье и разбиваются их жизни.

Ведь все эти унизительные и простые до абсурда вещи – шапки, машинки, кастрюли – изо дня в день наполняют пространство, в котором живут герои Степновой. В котором живем мы с вами, в котором живут герои Чехова. Люди обедают и только обедают, а в это время слагается их счастье и разбиваются их жизни.

А случится ли в жизни аборт, выкидыш, несбывшаяся любовь или толстые слоновьи коленки – это ведь не имеет между собой совершенно никакой разницы, это одинаково превращает жизнь в невыносимую и ненужную, убивает способность чувствовать.

Пространство и время в текстах сборника постоянно переливается, меняя состояние из одного в другое и обратно. Мы видим детство героев, их рождение, взросление, смерти. Действие перемещается из квартир в трамваи, из больниц в кухни, из Тосканы в Россию, с детских площадок на кладбище. Героев, проходящих сквозь страницы и состояния, связывает многое, но в главном лишь одно – полное онемение чувств.

Практически все действующие лица рассказов по сути своей бездействующие. Они перепуганы и загнаны настолько, что на всякий случай перестают чувствовать, а их поступки, даже самые фатальные, как аборт или усыновление ребенка, лишь симулякры, подмена настоящим, реже – отчаянная попытка прорвать пелену подделки и с грохотом провалиться в реальную жизнь.

Практически все действующие лица рассказов по сути своей бездействующие. Они перепуганы и загнаны настолько, что на всякий случай перестают чувствовать, а их поступки, даже самые фатальные, как аборт или усыновление ребенка, лишь симулякры, подмена настоящим, реже – отчаянная попытка прорвать пелену подделки и с грохотом провалиться в реальную жизнь.

 

  Купить книгу

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ

Регулярное чтение. Майер, Воденников, Клайн

Проза Дмитрия Воденникова, первый роман Филиппа Майера и наделавшие шума «Девочки» Эммы Клайн. Сергей Шпаковский снова рассказывает о трёх новых книгах.

Последнее лето

Станислав Секретов о романах Ирины Богатыревой «Формула свободы» и Дарьи Бобылевой «Вьюрки»

Регулярное чтение. Элтанг, Адичи, Москвина

Полки книжных магазинов пополнились новыми романами прекрасных дам, но «женскими» эти истории не назовёшь. Сергей Шпаковский рассказывает о трёх свежих книгах.

Регулярное чтение. Капоте, Осипов, Геласимов

Ранние тексты Трумена Капоте, свежие работы Максима Осипова и дальневосточная экспедиция Андрея Геласимова. Сергей Шпаковский рассказывает о трёх новых книжках.